сдохнуть хочется. Вот как, значит, заговорила.
Я молчал. Сука, она ведь права.
— Что дальше? — я проглотил и снова смотрел на нее.
— Завтра тебе не надо будет никого предавать, Ромашка, — она улыбнулась горько. Как яд в сладкой конфете. И у меня кадык набух и перекрыл воздух. — Все снова станет просто и понятно.
Она прощалась со мной. Я покачал головой.
— Дай мне время, — я жалко хватался за нее руками. Пальцы перебирали ее ключицы, волосы, плечи.
— Зачем? Чтобы привыкла я или отвык ты?
Я только сильнее сжал ее руками и коснулся своим лицом. Сердце тарахтело, как мотор на пределе.
— Я не останусь.
Сглотнул. Зажмурился. Прижался к ее виску, как беспомощный щенок.
— Отпусти меня, Ром, — сиплый сдавленный голос. Щеки ее намокали от слез.
Я больше нахрен был ей не нужен. Все закончилось. У меня для нее ни черта не было. Зачем оставаться со мной? Она свалит и помнить забудет. Вот так.
И самое херовое, что без меня ей будет лучше.
И без меня она будет счастливая. Я для этого не нужен.
Гребаный опухший кадык ерзал под кожей. В глотке будто клубок колючей проволоки разматывался.
Я прижался покрепче к теплой щеке. Потом отнял лицо и руки.
Хорош. Все.
Солнце уже жарило комнату. Идеальная погодка, чтобы все послать к чертям собачьим.
Я отступил. Она стояла не шевелясь, все так же вжатая в шкаф. Коленки дрожали.
У меня, походу, тоже.
Еще шаг спиной вперед.
— Иди.
Вот и все.
Почему-то стояла и таращила на меня эти дикие глазищи.
Я отвернулся. Потому что тошно смотреть, как она уходит.
Снега навалило во дворе. Потный дворник гонял по тротуару широкий шуфель. Я пытался отвлечься, но чуял, что девчонка все еще стояла у шкафа. Лопатки от нее нагрелись.
— Проваливай уже, — я не обернулся. Скрипнул пол. И сердце тоже. Не хотел слушать ее удаляющиеся шаги по квартире. Выть хотел, да. И бежать за ней, как пес.
Пусть уходит. Пусть уходит. Пусть уходит.
Скажи это вслух, Рома. Скажи, мать твою, пусть валит.
Сунул руки в карманы треников и сжал в кулаки. Так сильно, что свело пальцы.
Пусть эта боль спалит меня к чертям.
Гребаный болт, пусть уходит уже…
Шагов не было.
Тишина звенела.
Сердце пиналось так, будто пыталось выбить ковер где-то у меня за грудиной. Я глотал воздух, как после нырка. Не смотрел. Не дышал почти. Просто… ждал.
Ни хлопка двери. Ни шагов. Ни даже вдоха.
Я повернул лицо к плечу.
Она все еще была здесь. Со мной.
Я обернулся.
Стояла там же у шкафа. Вся белая. Как под лампой хирургической.
— Иди, — пробормотал сипло. В глотке будто песок. Голубые огромные глаза больно входили в мои. Как шприц в вену. До упора поршня.
Мотнула головой. Я ткнул пальцем в дверь.
— Ты сказала, что хочешь свалить — так вали!
— Я не сказала, что хочу.
Мокрые ресницы ее слиплись.
— Ты совсем двинутая? — я поморщился, а у самого мотор до глотки подлетел и скакал, как мяч. — Что, блядь, в твоей голове? — я взорвался и рванул к ней.
— Ты, — просто выдохнула в меня. И я оцепенел. Она смотрела, медленно моргая. Психичка.
— Я? — вижу, как мои ладони ударяют шкаф у ее плеч. Она даже не дернулась. — Какого хера, Варя?! На кой я тебе сдался? — я завопил. Она совсем меня размотала. Я лупил по шкафу ладонями, как зверь. Меня трясло. — Что я умею, кроме как трахаться? А? На кой хер тебе все это?!
— Я люблю тебя, придурок, — прошептала.
Руки прилипли к лакированной дверце за ее спиной. Я остановил дыхание, чтобы не осталось никаких звуков, кроме ее голоса. Послышалось? Что за хрень?
Огромные глазищи буравили меня, просверливая дыры в черепе. Мокрые соленые глаза. Ее проклятые глаза. Я впервые видел их такими, без шипов, без маски. Чистые до ужаса. В этот момент я понял: она видела меня насквозь. Видела и не бежала. Хоть, черт бы ее драл, могла бы сейчас. И мне стало страшно: если она уйдет, я больше никогда так не посмотрю в чьи-то глаза.
— Да пошел ты! — она вдруг толкнула меня в грудь и рванула к двери. Потные ладони слетели со шкафа и схватили ее. Она взвыла и дернулась в моих руках, сгибаясь пополам. Футболка задралась, под пальцами был ее голый живот. Горячие бедра ударялись от меня.
Я тряхнул ее и вжал в себя.
— Сука чокнутая, — я задыхался у ее потной шеи. — Ну ты и сука, — закрыл глаза и нырнул губами под волосы, приземляясь где-то за ухом. — Моя сука, — выдохнул, захватывая губами кожу. Горячая. Такая вся горячая.
— Пусти! — она вырывалась.
— Я о твои шипы все руки исцарапал, но можешь хоть насквозь проткнуть, не отпущу, — я водил лицом по ее шее. Испарина соленая во рту. Она отдышалась. Пахла сладко и горячо. Пульсировала в моих руках.
Схватилась за край своей футболки и потянула вверх. Я убрал руки и позволил ей стянуть ее через голову. Голая спина передо мной.
Она вдруг увела пальцы под резинку трусов и принялась спускать по ногам, наклоняясь все ниже. Блядь. Ниже. Я смотрел.
Когда выпрямилась и вышагнула из белья, я уже расправился со своей одеждой. Вжал ее в стену в следующую же секунду. Руки трогали ее, расползаясь по всему телу. Она прогнулась в пояснице, приближая бедра и позволяя мне войти в нее. Я тут же рванул вперед и вжался в нее, как одержимый, дернув на себя.
Она застонала, уронив голову. Я схватил ее за талию и притягивал снова и снова. Ее бедра ударялись о меня. Сильная дрожь скользила от них вверх по ее позвоночнику. Эта дрожь от меня. Я толкнулся сильнее. От пальцев на тонкой коже оставались следы.
Меня разрывало от нее, я не мог себя контролировать. Я несдержанно дергал ее, оглушенный пронзительными стонами. Я тосковал по ней. Пусть кричит, я хочу запомнить ее голос таким.
Уперся рукой в стену и почувствовал ее ладонь на моей. Ногти впились в пальцы, как шипы. Она царапалась. Срать. Она вся моя, пусть хоть в кровь раздерет мне кожу.
Я наклонился, обхватил ее за живот и сжал шею. Выпрямился вместе с ней и откинул спиной на грудь. Она часто дышала широко раскрытым ртом. Стонала чувственно. Глаза были закрыты. Щеки красные. Грудь дергалась от моих толчков. Я обхватил губами ее подбородок. Сладко-соленая на вкус.
Вжимал в себя. Не целовал, впивался. В лицо. В шею.
