мне, весь. Не только телом. Он проникал в нервы, в мозг, в сердце.
Искры взрывались за веками, ноги судорожно сводило.
И в этом диком, безумном моменте не осталось вдруг ничего от меня прежней. Была только женщина. Его женщина.
И пусть весь этот мир рухнет к чертовой матери. Пусть вчера было больно. Пусть впереди снова бедлам. Но тогда было хорошо. Как никогда.
И если это была моя новая жизнь, то она начиналась с его ладоней на моей спине, с его шепота на моей груди, с наших тел, слипшихся, как неправильно сложенные страницы книги.
Поздравьте меня: я все еще жива. И, кажется, больше не одна.
Я лежала в его объятиях, словно в эпицентре шторма, который утих только что.
Тело все еще дрожало, от перенапряжения, от нежности, от всего, что он только что сделал со мной.
Он прижал меня к себе, укрыл ладонью мой затылок, будто боялся, что я снова попытаюсь сбежать.
Шептал что-то неслышное в волосы.
А я плавилась. Барахталась в его хриплом липом тембре.
Его грудь была влажной, пахла кожей, потом, мной. А я прятала лицо в эту грудь, и не могла унять трепет.
Что он со мной делает?
Я перестала себя узнавать. Я с ним мягкая, пластичная, уязвимая.
Я сдалась ему, кажется, стала женщиной, которая податливо позволяет себя любить.
Которая трепещет от одного поцелуя в плечо.
Он разлеплял мои слои один за другим, хоть я и упиралась. Он один не побоялся и не побрезговал зайти за кулисы…
— Все хорошо, — прошептал он, словно почувствовал мои мысли. И чуть крепче прижал меня к себе.
Я кивнула не в силах говорить.
Он гладил меня по спине, медленно, ритмично, как будто укачивал.
А я слышала, как стучит его сердце, небыстро, но уверенно.
И вдруг мне стало страшно.
Не от него — от себя.
От того, как сильно я уже в него провалилась. И как глубоко он во мне. Какой сильной стала эта тяга к нему.
А если он уйдет?
Если он увидит, кто я на самом деле, и не захочет больше?
Я вцепилась в него покрепче.
Слезы подкатывали к глазам, но я не позволила им выйти наружу.
То утро было тихим, уютным. Таким, от которого ноет сердце, потому что хочется, чтобы оно не заканчивалось.
Мы выбрались из постели к обеду. Я наслаждалась горячим душем, Ромка готовил нам кофе.
Я вошла на кухню босиком и в его футболке, она была слишком велика, скомканная на животе, пахла им и еще домашним, уютным.
Свет лился из окна так щедро, как будто кто-то включил режим «бесконечное счастье».
А Ромка…
Стоял у плиты, спиной ко мне, в трениках, раскачиваясь в такт песне, что напевал себе под нос, забавно, с надрывом и дерзостью рок-звезды.
Кофе булькал в турке, а он, не оглядываясь, сделал «волну» плечами, как будто репетировал победный танец после того, как победил вселенную. Или меня.
Я не выдержала и захохотала. Прямо в кулак.
Он обернулся, ехидно щурясь.
— Подсматриваешь?
Я мотала головой, задыхаясь от смеха.
— А ну-ка сюда, — он вытер руки о полотенце, шагнул ко мне, вмиг обойдя крошечную кухню, взял меня за запястье, легко, но без шансов, и потянул на себя. — Ну все, Барбариска, попалась.
— Ромка... — я рассмеялась снова, спотыкаясь босыми ногами о пол.
Он крутнул меня, неуклюже, как в школьной постановке, но я подыграла. Мы рассмеялись, а потом я тихо припала щекой к его теплой груди.
Он пах кофе, солнцем, собой. Я не знала, бывает ли сильнее желание остаться. Просто не шевелиться.
Он начал раскачиваться вместе со мной, тихо напевая мне на ухо.
Мы танцевали между мойкой и холодильником, кружились, нелепо, по-дурацки. Смеялись. Он наступил мне на ногу. Я пихнула его в плечо. Он подхватил меня и покрутил, как будто танец мог вылечить все, что было до него.
А, может, действительно мог.
_____________________________
Если тебе нравится история Ромы и Вари, дай знать лайком или комментом))
Эпизод 24. Душевная вышла сцена
Варя
Я шла босиком по его кухне, сладко потягиваясь. Волосы собраны в пучок, рукава его футболки закатаны. Ромка ушел в магазин минут пятнадцать назад.
Я убрала со стола, протерла поверхность, отмыла плиту, поставила чайник на огонь.
Он дрожал на старой конфорке, будто нервничал. Я стояла у окна, изучая двор: вдруг увижу, как он идет домой?
Прислонилась лбом к стеклу. Солнце падало на кухню широкими полосами, в воздухе висел запах нашего безмятежного ленивого утра.
И впервые за много лет я задумалась:
«А вдруг можно просто жить? Тихо. Мирно. Как это делает он. Не играть в жизнь. Танцевать на кухне каждым утром, обнимать друг друга в теплой постели, смеяться искренне до коликов в животе и просто… быть с ним».
Я провела пальцами по подоконнику, собрала пыль в комочек и выбросила в мусор.
И почувствовала, как будто вместе с ним выбрасываю свое пыльное прошлое.
А потом пошла к раковине и начала отмывать чашки. Те, из которых мы пили кофе. Одна с облупившейся краской сверху — моя, другая — с его сбившейся пенкой по краю.
Пока мыла, меня не отпускало странное чувство: будто за спиной кто-то стоит. Я даже обернулась пару раз, но кухня была пуста. Щекой чувствовала холод сквозняка, хотя окна были закрыты. Чайник вдруг засвистел, словно предупреждая…
Вода была горячей. Капли стекали по запястьям в локтевой сгиб. Я была здесь. Я принадлежала этой кухне. Его жизни. Его быту. На пару минут точно.
Звонок в дверь выдернул меня в реальность. Как я пропустила его во дворе?
Улыбнулась, машинально вытерла руки о подол футболки и побежала открывать.
Но на пороге стоял не Рома.
— Привет, — сказала Яна буднично, как будто мы с ней виделись вчера. Голос мягкий, лицо теплое, взгляд пытливый.
— Ромы нет, — произнесла я с заминкой.
Она по-хозяйски вошла, вынуждая меня отступить. Прошла внутрь, словно меня здесь не было. Осмотрелась. Будто к себе домой вернулась. Повесила пальто на крючок, сняла сапоги и прошла в кухню.
— Здесь всегда такой бардак, — она закасала рукава.
Я напряглась от ее вторжения и растерялась.
— Я уже убралась, — произнесла я чуть тише, чем хотела.
Зачем она здесь?
— Правда? — она подошла к раковине, заглянула в чашки. — Ну... ты старалась.
Я стояла посреди кухни сбитая с толку.
Яна уже включила воду, перемывая за мной посуду. Движения аккуратные, плавные.
