из кухни. Я встал, как вкопанный.
Секунда — и бросился туда, будто меня пнули.
Янка сидела на стуле у окна против света, и я не смог сходу рассмотреть выражение ее лица.
Сглотнул.
Уронил глаза...
Она лежала на полу.
Белая.
Моя.
На футболке багровое пятно. И на полу под ней кровь. Много. Столько, сколько не должно быть.
Нигде.
Никогда.
И уж точно не на ней.
Воздух в горле оборвался, как будто кто-то схватил меня за глотку. Я выпустил пакеты из рук. Все разлетелось к чертям собачьим. Апельсины покатились под стол, как шарики ртути, хлопнуло стекло, не знаю, банка или что-то внутри меня.
Я рухнул на колени рядом с ней. Суставы будто подставили меня и подломились. Трясущимися руками нащупал шею.
Пульс был. Подрагивал едва.
— Ты что сделала?.. — спрашивал Яну, но не отрывал глаз от Вари. Кровь скопилась между бесцветных губ. Мелкая багряная россыпь как веснушки у рта. Застывшее выражение лица.
Ее разгоряченные щеки и частое дыхание, тихий смех, теплые ладошки были в этой кухне всего пару часов назад. Сейчас вся ее кровь будто вытекла на пол. Вся жизнь вытекла на мой сраный кафель.
Пока я выбирал чертовы апельсины, она истекала кровью на моей кухне.
И терпела дикую боль.
Янка вдруг встала и швырнула огрызок в урну под мойкой, хлопнув дверцей.
Я медленно поднял на нее голову. Голубой подол мелькнул у моего лица. Мое любимое платье.
Я впервые в жизни захотел ее ударить.
Мне будто пробили фанеру. Я очухался и, вытянув телефон из заднего кармана, вызвал скорую.
Яна спокойно опустилась обратно. Разгладила ткань на коленях.
— Полотенце принеси! — я бросил ей. Она не реагировала. Сидела на стуле, слегка раскачиваясь взад-вперед, как непоседливый ребенок на утреннике. — Блядь, Яна! — я вскочил и достал полотенце из шкафа.
Прижал к ране, надавливая.
— Сука, я тебя убью, — я хрипел себе под нос, трясясь от ярости. — Ты поняла меня?
— Так будет лучше, мой хороший.
Я заорал от ярости и беспомощности. Сердце пиналось как остервенелое.
Наклонился и прижался щекой к ее лицу. Она едва была теплее кафеля под нами.
Я вжимался в рану до онемения пальцев. В глазах темнело. Жалкой тряпкой я давил на ее бок, чувствуя, как кровь вытекает сквозь пальцы. Хотел просто закрыть эту сраную дыру, заткнуть ее телом, руками, чем угодно, лишь бы она перестала ускользать…
Если она умрет, я все к херам сожгу.
С собой. Со всем вокруг.
Эпизод 26. Нежный мальчик ласково выпотрошил меня
Варя
Все было мягкое, как облака, и тихое.
Я шла босиком по бескрайнему полю, трава щекотала щиколотки, ветер гладил плечи.
Птицы кружили над головой, и солнце светило так ярко, что хотелось смеяться.
Я обернулась — никого.
И от этого почему-то стало спокойно.
Вдруг тишина треснула, как стекло, и издалека донесся резкий писк.
Я застонала — и поле исчезло, оставив только яркий свет и жгучую боль в боку.
Я проснулась в чем-то мягком, вязком как теплый кисель. Голова будто была надута гелием и готовилась улететь под потолок. Я моргнула. Веки были тяжелые.
Белый потолок, шум капельницы.
Я попыталась вздохнуть — в грудной клетке что-то протестующе потянуло. Я поморщилась.
Боль в животе взвыла, как сирена. Где-то сбоку, внизу, будто туда засунули раскаленную отвертку и забыли вытащить.
Я пыталась пошевелиться. Зря. Все тело отозвалось тошнотворным покалыванием в пальцах, противной ломотой в ногах, липкой дрожью под ребрами. Будто кто-то взял и выкрутил меня, как тряпку.
Где-то поблизости пискнул монитор.
В горле першило. Во рту было сухо. Горько.
Я попыталась повернуть голову: шея затекла, волосы липли к щеке. Пахло бинтами. И антисептиком.
Рана ныла. Каждый вдох отдавался в боку резким уколом. Как будто мое тело ругалось на меня, наказывало.
Будь все проклято. Особенно та сука с милым личиком.
В дверь кто-то вошел.
— Как себя чувствуете? — молоденькая медсестра приблизилась к кровати. Я хотела ответить, что чувствую себя как драная подушка после драки с крысами. Но не смогла: рот слипся.
Она достала из кармана фонарик и мягко коснулась моей щеки.
— Я вас узнала, — она улыбнулась, я недоумевала. — Шикарный разворот в «Elle» с рекламой белья.
Я попыталась усмехнуться. Получилось, как если бы смеялась елочная игрушка: треск в грудной клетке и ощущение, что сейчас рассыплюсь на блестящие осколки.
— Мне полагается вип-палата теперь?
Она рассмеялась и проверила капельницу. Я посмотрела на свои запястья. Тонкие, прозрачные, как фарфор. Вены — бледные нити. Жалкое зрелище. Все бы отдала, чтобы выглядеть сейчас как в том глянце.
— В жизни вы еще красивее, — она заставила меня рассмеяться и схватиться за повязку от боли. По канону она просто обязана была выдать этот дешевый лживый комплимент. Я не купилась, конечно. — Позвать его?
Я вскинула лицо и уставилась на нее.
— Парень, что с вами приехал. Беспокойный очень.
Я сглотнула. Медленно. Механизм гортани включился не сразу.
— Он здесь?
— Дрыхнет на стуле у дверей. Сказал позвать, как очнетесь. Мило, правда?
Я проследила за ее кивком на коридор. За мутной дверцей — сгорбленная фигура, куртка скомканная под щекой.
Сердце задергалось.
Тихо. По-бабьи. Я зажмурилась на секунду.
— Ваш? — понимающе подмигнула. Я помолчала.
— Мой, — неуверенно прошептала.
Меня почти склонило в сон, как вдруг дверь тихо скрипнула. Почти с извинением. Я не открыла глаз. Но сердце вдруг отозвалось на звук.
Заколотилось. Как бешенный заяц в грудной клетке.
Он.
Я знала это по его громкому пульсирующему молчанию. По тому, как замер воздух. По тому, как сжался у меня живот.
Он стоял у порога, будто боялся сделать шаг. Я не поднимала глаз, но чувствовала: смотрит. Пронзает. Исследует.
Шаги. Мягкие. Нерешительные. Как будто по минному полю.
Потом снова тишина. Тишина такая, в которой слышно, как трепещет дыхание. Мое. Его.
— Варя, — хрипло сказал он. Тихо. Так, будто выдрал это имя из своего горла.
Я посмотрела на него не сразу. Трусиха.
Взъерошенный. Губы покусаны в кровь. В мятой черной футболке, раздавленный, будто мир дал ему пощечину за нашу любовь. Справедливости ради, мне за нее досталось больше.
Куртка смята в кулаке, пальцы белые от напряжения. Он сдерживал что-то внутри, не давал себе сорваться. Только глаза… Черные. Без тормозов. И в них огонь и страх.
В руке бумажный стаканчик, пахнущий кофе и, кажется, карамелью. Может, заботой.
Он остановился. Глаза на мне. Я почувствовала их кожей. Даже там, где бинты.
— Барбариска, — выдохнул он. Глаза налились такой
