нежностью, что я едва не отключилась снова.
— Привет, — хрипло сказала я и моргнула, чтобы не расплакаться. Глупо же: выжила и реву. Поздравьте меня: я истеричная живучая идиотка.
Он поставил дрожащий стакан на тумбочку и подошел ближе. Встал так, будто боялся прикоснуться. Ресницы дернулись. В глазах паника, вина, любовь.
Неуверенно опустился на край кровати. Уткнулся лбом в мою кисть на простыне, неуклюже, неловко. Звучно выдохнул. И замер.
— Прости меня, Варька. Я… я…
Он не знал, за что извиняться первым.
А я не знала, что ответить.
Извиниться тоже? За то, что пришла не вовремя в его жизнь? Не в то время, не к тому мужчине пришла. За то, что полюбила, вот так неосторожно.
Зажмурилась. Потому что все, что рвалось внутри, хотелось выплеснуть на него. И обнять. И ударить. И кричать.
— Я чуть не сдох там, Варь. Просто сдох, если бы…
Он не договорил. Встал. Начал ходить по палате, как зверь в клетке. Его рвало на части. Он выл внутри, и этот вой отдавался во мне.
— Я все думаю: если бы остался… — он запнулся. — Да блядь!
Я смотрела, как он ломается. Как пытается дышать. Как держится из последних сил, чтобы не упасть передо мной.
Я протянула к нему руку.
— Иди сюда, Ромашка.
Он подошел. Медленно. Осторожно. Сел рядом. Уткнулся лицом мне в грудь. Я слышала, как он дышит. Глубоко. Хрипло.
— Прости меня, — сказал он. — Ради бога, прости.
Я гладила его по голове. По этим родным коротким волосам. Теплым, жестким. Вжалась пальцами. Он цеплялся за край моего одеяла, как утопающий.
Потом поднял лицо.
— Хочешь кофе?
— Хочу тебя.
Он замер. Как будто сбросила на него бомбу.
Встал. Я уже хотела спросить: «Ты куда, гребаный болт?..»
Но он просто снял ботинки, молча закинул куртку на стул, и осторожно, боком, сел рядом на кровать. Потом прилег.
На больничную койку. Где катетер, швы, и я сама, полуживая, растрепанная, с белым бинтом поперек живота и синяками под глазами.
— Ты совсем с ума сошел, — прошептала я. — Это не отель, чувак.
Он не ответил. В горькой усмешке только подернулся уголок губ.
Осторожно лежал рядом, почти не касаясь. Я повернулась к нему, хотела чувствовать его рядом. Сложила ладони между нашими телами, привычно согреваясь о него.
Он подтянулся ближе и уткнулся лбом в мой. Нежно.
Как будто это был его способ сказать: «Я здесь. Я с тобой. Все пройдет».
Я закрыла глаза. Мы лежали так, нос к носу.
А потом он обхватил пальцами мой затылок и с чувством притянул к себе мою голову.
— Блядь, Варька, блядь, — он шептал мне в висок, его грудь дрожала. — Твою мать, — он выругался. Его трясло как в ознобе.
Глупо, но, пока прижималась к нему, вдруг подумала: а что, если все сложилось как надо? Что если это моя вынужденная жертва ради нашего будущего? Милая девочка-ветеринар вышла из игры сегодня, она будет за решеткой за то, что сделала со мной. Да и Рома ее никогда не простит. Нельзя простить такое, если любишь. Теперь он отвернется от нее навсегда. И… мы с ним сможем как-то…
Стало страшно даже мечтать. Наверное, это все чертов дурманящий обезбол.
Его пальцы осторожно легли на мой живот чуть ниже шва, едва касаясь. Я вздрогнула. Не от боли. От того, что это он.
И мы лежали так. Не двигаясь.
Он дышал мне в щеку. Я ему в губы.
И вдруг захотелось плакать. Не от боли. От сраной колючей нежности.
Его губы коснулись моего лба. Потом виска.
Он смотрел в мои глаза. Я в его.
— Можно я тебя поцелую? — прошептал он.
— А если нельзя?
Он все равно поцеловал.
Сначала несмело. Потом голодно. Как будто искал в моих губах лекарство от паники, прощение, спасение и снова меня.
Мы лежали обнявшись какое-то время. Он гладил меня по волосам. Пальцы его чуть дрожали. Я ловила его дыхание у своего виска, неровное, встревоженное. Что-то было в нем не так…
Он отстранился и присел, ласково взяв мои руки. Его ладони обжигали. Молчал, будто собирался с мыслями. Когда он на секунду поднял глаза, во мне кольнуло: в его нежности было что-то надломленное, как будто он уже готовился меня потерять.
— Попросить хочу, — прошептал, вцепившись взглядом в белое одеяло на моих коленях. Пауза затянулась, тревожная, колючая. — Не выдавай Янку, — с чувством сжал мои руки и несмело поднял лицо.
Я застыла в его глазах. Как насекомое в капле янтаря.
Три слова.
Всего три.
Почему они ощущаются как предательство?
Рассматривала его кисти. Царапины на костяшках: мои ногти, моя к нему страсть.
Моя любовь.
Тупая. Ненужная ему.
Как и я сама.
Они всегда выбирают их. Всегда возвращаются к ним. Без исключений.
Даже если называют своей. Твоими никогда не будут.
Защекотало где-то в горле. Мир поплыл. Я хотела отнять руки и спрятаться от него навсегда. Но не могла пошевелиться.
— Из-за меня все, я виноват перед ней, — он поморщился.
— Я тоже виновата перед ней? — я смотрела в окно. Мелкие прозрачные снежинки налипали на стекло и таяли, катясь каплями к подоконнику. Я вдруг почувствовала себя одной из них.
— Нет, на мне все, — пауза. — Не вывезет она, понимаешь? — он потер лицо. Выглядел так, будто не спал год.
— Понимаю, — кивнула и потянула побольше воздуха в себя. Как будто в легкие налили свинца.
Слезы не текли.
Глаза были сухие.
Слишком сухие.
— Я должен защитить ее.
— Должен, — снова кивнула. Палата пошатнулась. Внутри разлилась пугающая пустота.
На губах его вкус, от которого хотелось вырвать.
— Варька, — он вздохнул. — Если заявишь на нее… я скажу, что я сделал.
Я подняла на него глаза.
Резко.
Резче, чем хотела.
Как будто меня ударили током.
Температура в палате понизилась вмиг, видимо, потому что у меня руки похолодели. Мурашки пробежали по затылку и вдоль позвоночника.
Может, я королева драмы, но это оказалось больнее, чем нож под ребрами. После него я выжила, а после этого… не уверена.
Я попала в ловушку, которой боялась всю жизнь. Я позволила себе доверять не тому. И он меня разрушил.
Подзывал меня поближе, подкрадывался медленно. Чтобы ударить в упор.
Я врала. Мне врали.
С ним же впервые решилась на искренность.
А он врал.
Как все.
Нежный мальчик ласково выпотрошил меня и оставил подыхать.
Я хотела рассмеяться, клянусь.
От того, как легко купилась на него. Дура. Наивная.
Я хотела плакать.
От того, что никогда не смогу его простить.
— Я
