Очень утешительно.Наконец Беатриче подняла кубок.— За вашу жизнь вне этих стен, Ливия.Ливия взяла кубок обеими руками.Вино было тёплым, терпким, с пряным запахом гвоздики.— И за ваш дом, матушка, — ответила она. — Который оказался куда лучше, чем я думала в первый день.— Это был очень дурной первый день, — заметила Беатриче.— Это была очень дурная уборная, — автоматически ответила Ливия.На этот раз засмеялись все.Даже Беатриче позволила себе короткую усмешку.И вот в этот миг Ливия поняла, что запомнит их именно так: под ясным холодным небом, среди запаха яблок, вина, дыма и пирога, в этом дворе, который стал для неё невозможным, странным, упрямым и всё-таки домом.Выезд был назначен на следующее утро.И именно поэтому весь этот день прошёл не в слезах, а в бешеном, очень живом движении.Последние распоряжения по кладовой.Последняя проверка сушильной.Разговор с аптекарем, который приехал забрать осеннюю партию мазей.Уточнение по счёту муки на зиму.Записи по воску.Даже Костанца под конец не выдержала:— Ты можешь хоть в день совершеннолетия просто посидеть спокойно?— Нет.— Почему?— Потому что завтра уеду.— И?— И если я сегодня сяду спокойно, то начну думать.— И что в этом плохого?Ливия посмотрела на неё.— Всё.Костанца только покачала головой.— Ты точно проклятие.— Полезное.— Самое страшное.И только поздно вечером, когда всё было уже собрано, плащ повешен у двери, деньги спрятаны в два разных мешочка, бумаги разложены, а монастырь постепенно затихал, Ливия снова осталась одна в саду.Она знала, что он придёт.И, к собственному раздражению, не ошиблась.Адриано появился из тени кипариса так, будто сад был его естественной стихией.— Вы даже сегодня умудрились не сидеть спокойно, — сказал он.— А вы даже сегодня умудрились быть правым.— Тяжёлый день?— Хуже. Хороший.Он остановился рядом.На нём был дорожный плащ, уже приготовленный к завтрашнему выезду. Волосы, обычно убранные идеально, чуть тронул ветер. В сумерках он снова казался опасно красивым — и это раздражало Ливию сильнее, чем должно было.— Вы боитесь, — сказал он.— Немного.— Это нормально.— Не люблю это слово.— А я не люблю, когда вы делаете вид, будто вам всё нипочём.Она посмотрела на него в упор.— Вы слишком много обо мне понимаете.— Это моя ошибка.— И моя.Он нахмурился едва заметно.— В каком смысле?Ливия выдохнула. В саду пахло землёй, яблоневой корой и холодной ночью. Из часовни тянуло слабым ладаном. За стенами города лаяла собака.— В том, что я тоже о вас понимаю больше, чем мне следовало бы.Он ничего не сказал.Только стоял и смотрел на неё так, что мир вокруг стал почти лишним.— И что же вы понимаете? — спросил он наконец.— Что вы не просто из долга возвращаетесь.— А из чего?— Вот это уже вы сами решайте, синьор делла Ровере.Он медленно сделал шаг ближе.Совсем немного.Столько, чтобы она почувствовала тепло его тела сквозь прохладный воздух.— А если я уже решил?Ливия замерла.Вот.Вот оно.То, что всё это время стояло между ними.Не сказанное.Не взятое.Не разрешённое.Она подняла подбородок.— Тогда вам придётся подождать, — сказала очень тихо.Он смотрел ей в глаза не мигая.— Потому что вы уезжаете?— Потому что я только-только начинаю быть свободной. И сначала хочу понять, кто я в этой свободе.Что-то в его лице изменилось.Не разочарование.Скорее — уважение.Глубокое. Мужское. Опасное.— Это честный ответ, — сказал он.— Я умею быть честной, когда мне слишком страшно врать.Он выдохнул едва заметно.— Значит, мне всё-таки можно надеяться?Ливия усмехнулась. Почти бессильно. Почти счастливо. Почти зло.— Вот видите, — сказала она. — И кто теперь из нас самоуверенный?И тут он впервые коснулся её.Не руки.Не лица.Просто взял двумя пальцами край её рукава — там, где ткань у запястья слегка смялась.Так легко, что мог бы и не трогать.Но этот почти-ничего-жест оказался сильнее любого объятия.— До Равенны, — сказал он тихо.— До Равенны, — повторила она.Он отпустил ткань сразу.Именно поэтому Ливия не отшатнулась.Потому что он, как и она, понимал: всему своё время. И если сейчас сделать лишний шаг, то можно спугнуть не только приличие, но и ту хрупкую, упрямую правду, которая между ними уже появилась.Они ещё немного постояли рядом. Без слов. Слушая, как в тёмном саду шелестят листья и как монастырь дышит ночью.А потом он сказал:— Идите спать. Завтра вы будете язвить в дороге, и мне нужны ваши силы.— Какая забота.— Практичность.— Конечно.— Спокойной ночи, Ливия.— Спокойной ночи, Адриано.И на этот раз его имя с её губ прозвучало так легко, будто всегда там было.Когда он ушёл, Ливия ещё долго стояла в саду одна, прижимая ладонь к рукаву, которого он едва коснулся.Потом тихо выругалась, засмеялась сама себе и пошла в келью.Потому что завтра её ждали ворота.Дорога.Равенна.И жизнь, которая наконец начиналась по её воле.
Глава 9.
Глава 9
Ворота Санта-Кьяры открылись на рассвете.Небо над монастырём было ещё серым, только на востоке тянулась узкая полоса бледного света. Каменные стены дышали ночной прохладой, трава во дворе была влажной от росы, а из кухни тянуло запахом свежего хлеба и печного дыма.Ливия стояла у ворот и держала поводья лошади.Её дорожный плащ был тёмно-синий, тяжёлый, с капюшоном. Под ним — одно из новых платьев, которое Доменика шила с таким выражением лица, будто готовила не одежду, а доспех.Коса лежала на спине ровно.В руках — маленький дорожный сундук.— Ты слишком спокойно стоишь, — сказала Джулия.— Я просто ещё не проснулась.— Лжёшь.— Конечно.Костанца, стоявшая рядом с корзиной еды для дороги, буркнула:— Я думала, ты будешь носиться по двору и кричать на всех.— Я уже всё проверила.— Это ещё страшнее.Ливия улыбнулась.— Вы справитесь.— Справимся, — ответила Костанца, но голос у неё был недовольный.Беатриче подошла последней.Она была в чёрном плаще и выглядела так же строго, как всегда. Но глаза у неё были внимательные.— Всё готово?— Да, матушка.— Бумаги?— У меня.— Деньги?— В двух местах.— Нож?Ливия чуть приподняла край плаща.— Конечно.— Хорошо.Они несколько секунд смотрели друг на друга.Потом Беатриче сказала:— Тогда поезжайте.Ливия кивнула.— Спасибо за дом.— Это был ваш дом.— Теперь — ваш.Беатриче кивнула.— А теперь идите.Адриано уже ждал у дороги.Его лошадь стояла спокойно, фыркая в холодном утреннем воздухе. Сам он сидел в седле легко, как человек, который провёл половину жизни в дороге.— Вы готовы? — спросил он.— Я родилась готовой.— Я начинаю подозревать, что это правда.Она легко вскочила в седло.За воротами монастыря начиналась дорога.Каменная, неровная,
