удалось.
— Почему? — настораживаюсь.
— Так не появляется она. Пару раз была — и то бегом. Я ее пытался поймать. Мол, нам поговорить нужно. Но она меня почти не слушала. Извините, говорит, я тороплюсь. И убежала. Ну не гоняться же мне за ней, в самом деле?
Артем Викторович выглядит недоуменным, а я вновь испытываю испанский стыд за Катино поведение. Почему она такая странная? Неужто ей совсем плевать на мужа?
— В общем, ситуация такая: в результате аварии Михаил получил ряд травм. Большинство из них не смертельны. Кости срастутся, раны заживут. Наибольшую опасность представляет повреждение спинного мозга. К счастью, оно лишь частичное, поэтому шансы на восстановление есть и вполне реальные. Но, — доктор делает паузу, — сразу хочу предупредить, что это процесс небыстрый. От нескольких месяцев до нескольких лет. Пациенту потребуется реабилитация и уход.
— То есть Миша вполне может выздороветь? — приободряюсь.
— Да. Но опять же: для более конкретных прогнозов прошло слишком мало времени. Повреждение спинного мозга может привести к разным нарушениям: начиная с потери чувствительности и заканчивая проблемами с мочевым пузырем и кишечником.
— Поняла, — киваю. — Что сейчас от нас требуется?
— Я бы посоветовал вам найти хорошего профильного реабилитолога. Могу поделиться контактами. Ну и после консультации с ним оборудовать место пребывания Михаила под его нужды. Дело в том, что он далеко не сразу сможет принять вертикальное положение. Уже не говоря о ходьбе.
Мы с Артемом Викторовичем разговариваем еще минут десять. Я беру у него контакты нескольких реабилитологов и, поблагодарив за все, возвращаюсь в палату.
— А где кофе? — интересуется Миша, мазнув по мне подозрительным взглядом.
— Уже выпила, — пожимаю плечами. — Стаканчик совсем махонький был.
Бывший возвращает внимание к сыну, а я вновь приближаюсь к окну и, положив ладони на подоконник, крепко задумываюсь.
Глава 45
Мысли о Михаиле не дают мне покоя. И если с его диагнозом все более-менее понятно, то его отношения с женой вызывают много вопросов. Почему она редко бывает в больнице? Почему не общается с лечащим врачом? Что вообще в голове у этой недалекой?
Умом понимаю, что это Мишины проблемы и он должен сам с ними разбираться. Но вот незадача — бывший прикован к постели и вряд ли может на что-то повлиять. Да и, кроме Кати, позаботиться о нем некому: родители погибли, родных братьев-сестер нет.
А во мне играет банальная человечность. Врожденная сострадательность. Неспособность пройти мимо, когда у кого-то случилась беда. Пусть даже этот кто-то много лет назад разбил мне сердце.
Все эти сомнения, вот уже который день терзающие душу, я озвучиваю Вере. Мы с подругой встретились за ужином в небольшом уютном ресторанчике недалеко от ее дома. Решили немного выпить, посплетничать и поделиться наболевшим.
— Ну и ну, — качает головой подруга. — Вот это твой Миша попал.
— Не то слово, — со вздохом.
— А что касается этой белобрысой профурсетки, то у меня на ее счет только одна мысль на уме.
— И какая же?
— Не любит она его, — просто говорит Вера. — Точнее, может, и любит, но не так, как ты в свое время. У нее любовь эгоистичная, потребительская. Пока Миша обеспечивал ей комфорт и задаривал подарками, она ему в рот разглядывала. А как беда пришла — так она голову в песок засунула. Только и может, что слезы лить крокодильи. А толку от нее никакого.
— Она ведь молодая еще… Может, напугана просто?
— Да какая ж она молодая? — усмехается. — Под тридцатник девке! Не дитя уже!
Вера права. Разумеется, права. Катя — уже довольно взрослая женщина, но при этом ведет себя как инфантильная школьница. Эмоционирует и увиливает от ответственности. Разве так можно в столь критических ситуациях?
— Но Мише нужен реабилитолог. Ему надо звонить, договариваться. А потом еще оборудование покупать. Я в Интернете читала, что там много всего надо. Неужели мне всем этим заниматься?
— А с какого это перепуга тебе? — Вера выпучивает глаза.
— Ну ты же видишь, как Катя себя ведет…
— Интересная ты, мать! А еще очень самоотверженная! Помнится, когда ты заболела, Михаил твой по спа-салонам эту дрянь водил! А потом еще тебе мозги делал, мол, посмотри на себя, во что ты превратилась!
Ее слова режут по живому. Потому что, несмотря на откровенную жестокость, они правдивы. Да, так все и было. После комы я была потеряна и отчаянно нуждалась в поддержке, а Миша в это время крутил роман на стороне.
Вот только разница в том, что рядом со мной всегда были любящие родственники, а у него, кроме меня и Кати, никого нет.
— Я так считаю: не заслуживает он твоего участия, — бескомпромиссно заявляет Вера. — Сейчас он примерно в таком же положении, как и ты три с лишним года назад. Знаешь, как это называется?
— Как?
— Карма! Ну или закон бумеранга! — выпаливает подруга, мстительно щурясь. — Помнишь, он тебе говорил, что ты не в том положении, чтобы диктовать условия? Когда ты была лысая и сидела в инвалидном кресле. А теперь, стало быть, ситуация зеркальная. Ты-то выкарабкалась, справилась… Но вот нюанс: ты сделала это все не благодаря его поддержке, а вопреки нелюбви! Вопреки предательству, которое он обрушил на твою голову, едва ты выписалась из больницы!
Я молчу, обдумывая услышанное. На душе скребут кошки, а сердце болезненно екает. Прошло уже много лет, но я до сих пор помню горечь и опустошение, настигшие меня в тот день, когда я узнала, что у Миши есть другая.
Бывший муж не пожалел меня. Не захотел пожертвовать своими чувствами ради спасения меня и нашего брака. Он сделал максимально эгоистичный выбор. Так почему я должна поступить иначе?
Вот только… Его поступок навсегда останется на его совести. А мой — будет на моей.
— Ты прости, что я так завелась, — после небольшой паузы вновь подает голос Вера. — Конечно, чисто по-человечески жаль Мишу… Никому не пожелаешь такой участи. Вот только я все никак не могу забыть, как он с тобой обошелся! По-скотски ведь, честное слово! И пусть нас все учат милосердию и прощению, но я уверена, что есть на земле вещи, которые нельзя прощать. Ни при каких обстоятельствах.
— Так я ведь не собираюсь с ним сходиться. Я просто хочу помочь. Хотя бы на начальном этапе.
Вера испускает протяжный вздох. Трет виски. А потом морщится и с горечью произносит:
— Какой же все-таки идиот твой Миша! Такую женщину на бездушную шалаву променял!
Я улыбаюсь, с нежностью глядя на давнюю подругу:
— Ты так говоришь, потому что мы
