Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

— Я слушаю, — сказала я.

— Я в клинике, — сказал Андрей. — Третья неделя. Лечусь. От зависимости. От всего. — Он замолчал. — Трудно. Очень. Но я стараюсь. Ради детей. Ради себя. Ради… ради того, чтобы однажды посмотреть в зеркало и не увидеть там чудовище.

— Зачем ты звонишь? — спросила я. — Чтобы я пожалела тебя?

— Нет, — ответил он. — Чтобы сказать… что я понял. Что я всё разрушил. Нашу семью. Твою карьеру. Свою жизнь. Детство Таи и Макара. — Голос дрогнул. — Я не прошу прощения. Я знаю, что не заслужил. Я просто… хочу, чтобы ты знала: я больше не буду делать больно. Ни тебе. Ни детям. Никому.

— Ты уже сделал, — сказала я. — Всё, что мог. И даже больше.

— Знаю, — ответил он. — И буду расплачиваться за это. Всю жизнь. — Пауза. — Снежана, передай Тае… передай, что я люблю её. И Макара. Что я… что я буду стараться стать лучше. Ради них.

— Передам, — сказала я. — Но не потому, что ты просишь. А потому, что они имеют право знать.

— Спасибо, — сказал он. — И… Снежана… я видел новости. У тебя всё получается. Бренд, коллекция, инвесторы. Я… я рад за тебя. Правда.

— Правда? — усмехнулась я. — Ты, который называл мои эскизы «баловством»? Который крал мои идеи? Который делал всё, чтобы я не состоялась?

— Да, — ответил он. — Я был идиотом. Ревнивым, трусливым идиотом. Мне было страшно, что ты станешь успешнее меня. Что ты уйдёшь. Что ты докажешь, что я — никто без тебя. — Он выдохнул. — И ты доказала. Я — никто. А ты — всё. Ты — талант. Ты — сила. Ты — свобода. Я понял это слишком поздно.

— Лучше поздно, чем никогда, — сказала я. — Но это не значит, что я тебя простила.

— Я и не прошу, — ответил он. — Я просто… хочу, чтобы ты знала: я вижу тебя. Наконец-то. Настоящую. И мне стыдно, что я сделал с тобой.

— Стыд — это не наказание, — сказала я. — Это начало. Начни с себя. Стань лучше. Для детей. Для себя. Не для меня.

— Постараюсь, — сказал он. — Снежана… можно я позвоню Тае? Сама решит, брать трубку или нет.

— Позвони, — сказала я. — Но не дави. Она имеет право злиться. Имеет право не прощать. Имеет право не хотеть говорить.

— Я понимаю, — ответил он. — Спасибо. За всё. За детей. За терпение. За то, что не разрушила меня окончательно, хотя могла.

— Я не мстительна, — сказала я. — Я просто хочу жить. Без войны. Без лжи. Без тебя.

— Я понял, — сказал он. — Прощай, Снежана.

— Прощай, Андрей.

Я положила трубку.

Сидела, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Не обида — она ушла давно. Не боль — она притупилась. А надежда. Та самая, глупая, девчоночья надежда, что он изменится. Что он придёт и скажет: «Прости, я был дураком, давай начнём сначала». Она умирала десять лет. И только сейчас, глядя на экран телефона с закончившимся звонком, я поняла: она умерла окончательно.

И это было хорошо.

Потому что надежда — это цепь. Самая тяжёлая. И когда она падает — становится легко.

Гордеев вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

— Ну? — спросил он. — Что он хотел?

— Извиниться, — ответила я. — Сказать, что он лечится. Что он понял свои ошибки. Что он рад за меня.

— И ты ему поверила? — спросил он, садясь напротив.

— Не знаю, — честно сказала я. — Но я решила не проверять. Он — в прошлом. Ты — в настоящем. Дети — в будущем. Всё остальное — неважно.

— Ты сильная, — сказал он. — Сильнее, чем я думал.

— Я не сильная, — ответила я. — Я просто устала бояться. Бояться, что он вернётся. Бояться, что я не справлюсь. Бояться, что я не заслуживаю счастья. Я устала. И решила: хватит.

— И как, получается? — спросил он.

— Пока да, — ответила я. — Но я знаю, что будут дни, когда страхи вернутся. Когда я буду сомневаться. Когда захочется всё бросить и спрятаться. Но я больше не буду прятаться. Я буду идти вперёд. Даже если страшно. Даже если больно. Даже если кажется, что ничего не получится.

— Я буду рядом, — сказал он. — В такие дни — особенно. Держать за руку. Говорить, что ты справишься. Даже если сама не веришь.

— А если ты устанешь? — спросила я. — Если я буду слишком сложной? Слишком требовательной? Слишком… эмоциональной?

— Я не устану, — сказал он. — Я ждал тебя десять лет. Десять лет я был машиной. Без чувств. Без желаний. Без надежд. А потом пришла ты. И всё сломала. В хорошем смысле. Ты сломала мою броню. Ты заставила меня снова чувствовать. И теперь я не хочу возвращаться назад. Я хочу быть с тобой. Даже если это трудно. Даже если это страшно. Даже если это продлится всего один день.

— А если продлится дольше? — спросила я. — Если это будет длиться годами? Если мы состаримся вместе, будем ворчать друг на друга, спорить о пуговицах и швах, водить внуков на фехтование?

— Тогда я буду самым счастливым ворчуном на свете, — ответил он. — Потому что я буду с тобой. А всё остальное — неважно.

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие правильные слова.

— Поцелуй меня, — сказала я. — А то я сейчас расплачусь от счастья, а это некрасиво.

Он поцеловал. Долго, медленно, как будто у нас была вечность. И, может быть, она у нас действительно была.

Вечером, когда Гордеев ушёл, я сидела на кухне с Таей. Макар уже спал — утомил дедушку Кирилла (как он теперь называл Гордеева) своими космическими кораблями и заснул прямо на ковре, обнимая пеналку.

— Мам, — сказала Тая, — папа звонил. Я не взяла трубку.

— Почему? — спросила я.

— Не знаю, — ответила она. — Испугалась. А вдруг он опять будет кричать? А вдруг он опять скажет, что мои эскизы — «баловство»? А вдруг он опять сделает больно?

— Тая, — я взяла её за руку. — Твой папа лечится. Он в клинике. Он сказал, что понял свои ошибки. Что он хочет стать лучше. Ради вас. Ради себя.

— А если он врёт? — спросила она. — Если он снова начнёт пить? Если он снова будет делать больно?

— Тогда ты имеешь право не общаться с ним, — ответила я. — Имеешь право злиться. Имеешь право не прощать. Но я думаю… я думаю, он заслуживает одного шанса. Не потому, что он отец. А потому, что он — человек. Который оступился. Который признал свои ошибки. Который пытается