залила глаза и опустошила голову, ушла из сердца на хрен, зато, как полагается, прилила туда, куда не надо. Прилила тогда, когда я увидел, как Мантуров обнял Тоньку, словно уже имел на это право. М-м-м, твою мать!» — завожусь, но эти объяснения вслух не выдаю.
— Я ревную, Тузик, — прикусываю мочку ее уха и жду пищащего «звонка» о том, что цель достигнута и дама, спеленатая моими объятиями, ожидает следующего броска.
— Ай-ай-ай! Перестань!
Я ревную… Бешено и неконтролируемо! Она моя… Эти споры, подколы, шутки и загадки… Я так больше не хочу. Устал, да и вырос из нашей долбаной игры на детское слабо — «Осмелишься или так и будешь шланг сосать?». Слишком это мелочно, да, к тому же очень глупо.
Странно! Я оглох или выпал из реальности? В голове гуляет ветер, а мои предыдущие неблаговидные намерения куда-то странным образом испарились, зато повисло на языке простое предложение:
— Давай встречаться? — шепчу ей в ухо. — Тузик? Будем парой? Пошутим по-серьезному над нашими родителями, например? Представь, как они удивятся, когда увидят нас с тобой, гуляющими под ручку. Или…
— Пошел вон! — рычит и брыкается с остервенением.
— А что тогда между нами было, пока твой Мантуров не выкатил колечко на бархатной подушке? — скриплю зубами и телом на Смирнову напираю.
— Игра! — вдруг расслабляется и опускает руки. — Не фантазируй, Петя. Это все выдумки и неправда… Теперь еще совместный бизнес в небольшой довесок, сколько ты хочешь из моих кровных своих процентов? Это мы, по-моему, еще не обсудили.
Хм-хм? А сколько я хочу? Она не догнала, видимо. Конечно, всё! Стабильную и очень жирненькую единицу, чистоганом все сто процентов, а в качестве живого бонуса — ЕЁ!
Глава 1
Антония
Шестью месяцами ранее, или немного больше
Мерзкий запах… Несвежий, тяжелый, затхлый, прелый… Отвратительный душок с мускусной нотой, ярко-выраженной кислинкой и потливой вонью. Морщу нос и ерзаю задницей по дерматиновой обивке сидения жутко старомодного стула, противно поскрипывающего от моих движений. Определенно очень странное место, впрочем, как и хозяйка этой конуры, с которой я пока что не знакома, но наслышана и ей же одним добрым человеком порекомендована. Прислушиваюсь, принюхиваюсь, прищуриваюсь и всматриваюсь в очень неопрятную окружающую обстановку:
«Что я здесь, вообще, забыла, зачем пришла, про что желала бы узнать или что такого важного хотела бы для себя приобрести?».
Чересчур тяжелая атмосфера — темно-бордовые стены, такого же цвета то ли велюровые, то ли драповые шторы, своим нижним краем усиленно подметающие несвежий пыльный пол, грязные, закопченные, жирные оконные стекла и полностью отсутствующие двери, специально снятые с петель. Я не заметила ни одного деревянного или иного полотна, пока следовала по квартире до места, в котором сейчас вынужденно нахожусь. Плотные мрачные занавески на дверных проемах, черные зияющие дыры, словно бесконечные туннели в потусторонние миры или вырванные глазницы у жилого помещения, пальцами подцепленные или выскобленные специальным инструментом. Место первобытного страха и дикого ужаса — зловещая ведьмовская колыбель тьмы.
Защипываю себе нос и запрокидываю голову. Мрачный потолок с гипсовой безвкусицей вокруг фактурной люстры с накинутой на нее дырявой марлей, выкрашенной в тот же цвет, что и панели комнаты… Высоко, но в то же время низко. Вся атмосфера этой чумовой квартиры давит вынужденного посетителя — меня, к чему-то даже принуждает — я чувствую себя обязанной покорно сидеть и разрекламированного медиума почти смиренно ждать; заставляет пресмыкаться и о малой благости высшие силы заклинать. Вздрагиваю и повожу плечами:
«Бр-р-р! Мрак какой-то, жуть и крипота. Пора бежать?».
Занавески, наконец-то, раздвигаются, а в дверном проеме я замечаю невысокую женщину приблизительно моего роста, одетую в какой-то черный балахон с золотой окантовкой глубокого декольте и краев широких, почти колоколообразных, рукавов. Модно, хоть и скромно, и довольно тускло — слава богу или увы, не мой стиль, да и колор не тот, но этой дамочке определенно хмурый «вещмешок» идет.
— Добрый вечер, — лакейски, с небольшим почтением, привстаю и даже кланяюсь хозяйке этого заколдованного заведения. — Меня зовут…
— Никаких имен, — женщина грубо обрывает. — Если возникнет в том необходимость, духи мне о тебе расскажут все. Не утруждайся и садись, вставать не нужно.
Любезное разрешение или надменное пренебрежение? Что еще за духи и острая необходимость? Пусть скажет прямо — официальный запрос от соответствующих спецслужб. Есть же правила приличия, в конце концов. Как мы с ней будем общаться, если понятия не имеем, как к друг другу следует обращаться? Ни имен, ни фамилий, ни кличек — всего лишь точный адрес на визитной карточке и условный сигнал, как в том старом добром фильме:
«Я от Зины! Три раза постучать, два раза сплюнуть через левое плечо, и пару раз приложить каблуком или открытой пяткой по двери?».
Я, между прочим, так и сделала, теперь вот в этой пыточной рассиживаюсь и благословение злобных духов жду. Вдох-выдох, вдох-выдох, глубокий, словно смиряющийся с чем-то вдох и покорный выдох — все хорошо! Спокойствие, терпение и умиротворение. Смотрю на это все, как на запланированное приключение и не более того. Да она, похоже, свято верит в то, чем занимается. Похвально! А дамочка — упоротая дока в этом деле, лицедейка, талантливо играющая свою смешную роль, двуногий попугай-предсказатель на лотке у хромого шарманщика, вышагивающего по городскому рынку. Куда мне гонорар следует засунуть? А самое главное, когда, в какой момент, и сколько? Вероятно, в ее золотой вырез, и дать столько, сколько кошелек и совесть мне позволят после мистического приключения, которое она мне тут устроит, жирно послюнявя ведическую карту с каким-нибудь висельником или принцем-полукровкой на истертой пальцами рубашке? Гадалки как будто денег не берут и запрещают говорить «спасибо», чтобы фарт от себя не отвернуть, но если вдруг осмелиться и не рассчитаться с потомственной каргой, вероятно, в каком-то забубенном по счету колене, то следует готовиться к неприятностям, случайно, по неосторожности и специально непроплаченным проклятиям и таким же заговорам на неудачу, повальному людскому отвращению или скорой смерти в своей нетопленной квартире в гордом и сознательном тотальном одиночестве.
Я все равно встаю… Ногами мягко отодвигаю стул, поправляю резинку своего гольфа и дергаю кожаный
