не понимающие.
— Смотри, — прошептала Лина. — Он твой.
Марк смотрел и чувствовал не радость.
Ужас.
Не потому, что не хотел сына. Хотел. Может быть, где-то даже мечтал о еще одном ребенке, только не так. Не в палате, куда он приехал тайком. Не с женщиной, которой обещал будущее, пока дома его ждала жена с двумя детьми. Не с телефоном в кармане, где каждые десять минут появлялись сообщения от Анны: “Ты скоро? У Льва температура”.
Он тогда поцеловал Тимура в лоб.
И сказал Лине:
— Я всё решу.
С тех пор прошло семь лет.
И вот теперь все, что он “решал”, стояло посреди банкетного зала и смотрело на него глазами его сына.
Марк не сразу понял, что Анна говорит с Линой по телефону. Он видел только ее лицо — белое, напряженное, почти чужое. В руке у нее был тот самый ключ.
Ключ, которого не должно было быть здесь.
Ключ, который Лина обещала не трогать.
Ключ, о котором мать сказала ему всего три дня назад:
— Если она вздумает вынести документы, мы все потеряем.
“Мы”.
Вера Павловна всегда говорила “мы”, когда имела в виду себя.
— Что она сказала? — спросил Марк.
Анна посмотрела на него так, будто он был не мужем, а подозреваемым.
И это было хуже крика.
— Она сказала, чтобы я не отдавала тебе ключ. И Тимура.
У Марка сдавило горло.
— Она не в себе.
Фраза вылетела автоматически. Слишком быстро. Слишком привычно.
Анна даже не моргнула.
— Кто именно из нас сегодня “не в себе”, Марк?
Он хотел ответить. Хотел сказать, что Лина всегда была эмоциональной, что она могла придумать опасность, что мать вмешалась только потому, что боялась скандала, что все можно объяснить, если Анна перестанет смотреть на него так, будто уже вынесла приговор.
Но рядом стояла Соня.
Его дочь.
Она держала Льва за плечи, но смотрела на отца. В ее глазах не было слез. Только что-то острое, взрослое, безжалостное.
Марк вдруг понял: если сейчас он соврет, она это услышит.
Не докажет. Не поймает. Просто услышит.
И навсегда запомнит его голос в момент лжи.
— Соня, — сказал он тихо. — Отведи Льва в коридор.
— Нет.
Он вздрогнул.
Соня никогда раньше не говорила ему “нет” так. Могла спорить, хлопать дверью, закатывать глаза, но это “нет” было не подростковым. Это было окончательным.
— Это взрослый разговор.
— У тебя есть еще дети, о которых мы узнаем потом? — спросила она.
В зале кто-то ахнул.
Марк почувствовал, как внутри поднимается злость. Не на Соню. Нет. На ситуацию. На Лину. На мать. На этот чертов вечер, который должен был пройти красиво и спокойно. На Анну, которая стояла слишком прямо. На себя — меньше всего, потому что если злиться на себя по-настоящему, можно было не выдержать.
— Не говори так, — сказал он.
— А как говорить? — голос Сони дрогнул. — “Поздравляю, папа, у нас теперь новая семья”?
— Соня, — вмешалась Анна.
Дочь резко замолчала. Не потому, что послушалась отца. Потому что мать сказала.
И это тоже ударило Марка.
До сегодняшнего вечера он думал, что дети любят его проще, теплее, чем Анну. Анна была правилами, он — воздухом. Анна — “надень шапку”, он — “давай мороженое”. Ему казалось, что любовь детей принадлежит ему по праву, как фамилия.
Но сейчас Соня стояла рядом с матерью.
Не с ним.
— Анна, — он сделал шаг ближе. — Нам нужно уехать. Всем. Сейчас. Не здесь.
— Куда? — спросила она. — Домой? В наш дом? Или в тот, где ты семь лет был другим отцом?
— Я не был другим.
— Нет? — Она усмехнулась. — Значит, и там был таким же?
Он сжал зубы.
Она научилась бить точно. Или просто впервые перестала щадить.
Вера Павловна подошла к ним.
Глава 5. Домой
Такси пахло кожей, холодным воздухом и чужим молчанием.
Анна сидела на заднем сиденье между Львом и Тимуром. Соня устроилась впереди, рядом с водителем, хотя обычно Анна не разрешала ей сидеть спереди. Сегодня она не сказала ни слова. Сегодня все привычные правила казались смешными — как запрет на сладкое после того, как дом уже сгорел.
Лев прижимался к ней всем телом. Его маленькие пальцы вцепились в ее ладонь так крепко, будто если он отпустит, она исчезнет, как исчезла та женщина из ресторана.
Тимур сидел у окна.
Не плакал. Не спрашивал. Не шевелился.
Он был слишком тихим для ребенка, которого только что вырвали из одной жизни и бросили в другую. Анна краем глаза смотрела на его профиль: тонкий нос, мокрые ресницы, слишком взрослое выражение лица. Мальчик глядел в темное стекло, где отражались огни города, и будто пытался найти там ответ, почему его мать убежала, отец стоял как чужой, а теперь он едет домой к женщине, которую должен был ненавидеть просто за то, что она была настоящей женой его отца.
Настоящей.
Анна почти усмехнулась.
Какое жалкое слово.
Она была настоящей женой. С печатью, фамилией, общей квартирой, семейными фотографиями, ипотекой на дачу, родительскими чатами, годовщинами, болезнями, ссорами, примирениями, совместными счетами и двумя детьми.
А Лина была какой?
Ненастоящей?
Семь лет не бывают ненастоящими. Семь лет — это первый класс, выпавшие молочные зубы, дни рождения, кашель по ночам, новая обувь к осени, рисунки на холодильнике. Семь лет — это жизнь ребенка от рождения до сегодняшнего испуганного взгляда.
Анна сжала сумочку на коленях.
Внутри лежал ключ.
Маленький, металлический, холодный. Нелепо думать, что жизнь может изменить не только предательство, но и предмет размером с ноготь. Однако сейчас этот ключ казался тяжелее обручального кольца на ее пальце.
Кольцо.
Анна посмотрела на руку.
Тонкий золотой ободок сидел там, где был пятнадцать лет. Кожа под ним наверняка светлее, чем вокруг. Пятнадцать лет кольцо закрывало маленький участок тела от солнца, воды, воздуха, чужих взглядов. Как их брак, подумала Анна. Снаружи блестел, внутри оставлял след.
— Мам, — прошептал Лев.
— Да, родной?
— А папа приедет?
Соня на переднем сиденье напряглась. Даже водитель чуть заметно скосил глаза в зеркало, но сразу отвернулся.
Анна могла бы сказать: “Нет”. Хотела сказать. Пусть хоть один ответ сегодня будет твердым. Пусть у Льва появится стена, пусть даже хрупкая.
Но она больше не могла лгать детям.
— Не знаю, — сказала она.
Лев снова всхлипнул.
— Я не хочу, чтобы он приезжал.
Эта фраза ударила Анну неожиданно больно.
Еще утром Лев бегал по квартире с галстуком в руке и кричал: “Папа сказал, я сегодня главный мужчина после него!” Еще днем
