становилось и моей болью тоже.
Егор между тем уже строил планы:
— А на свадьбе можно будет торт с динозавром? А Гусь в бабочке будет? А если я надену пиджак, это будет слишком?
— Очень, — сказала я на автомате.
— Я всё равно надену.
Максим смотрел на меня и я видела: его тоже задела реакция Вики. Не обидела — именно задела. Потому что ему было не всё равно.
После ужина я пошла к дочери. Постучала.
— Можно?
— Если ты не принесла свадебный каталог, то да.
Я вошла. Комната была полутёмная, только гирлянда над кроватью мягко горела жёлтыми огоньками. Вика сидела на полу у окна, в наушниках на шее и с таким видом, будто решала в голове сразу три важных жизненных вопроса и один из них — как не стать сентиментальной дурой.
Я села рядом. Некоторое время мы молчали.
— Ты правда рада? — спросила я.
Она пожала плечом.
— Я не знаю. Я… рада за тебя. Но мне страшно.
Вот.
Наконец.
Правда.
Без красивого подросткового цинизма.
Просто девочка, которая боится.
— Чего именно?
Она отвернулась к окну. За стеклом сыпал мелкий, почти невидимый дождь со снегом. Март в этом году был каким-то нерешительным — как мужчина перед честным разговором.
— Что ты снова обожжёшься, — сказала она. — Что всё сначала будет хорошо, а потом опять какой-нибудь ужас. И что я… привяжусь. А потом он уйдёт. Или ты уйдёшь в него так, что нас не заметишь. Я знаю, что это нерационально, но мне всё равно страшно.
Я прикрыла глаза. Господи. Вот она — цена любви после предательства.
Её платишь не только ты.
Её платят и дети, которые видели, как тебе больно.
Я обняла Вику. Она не сопротивлялась. Только уткнулась лбом мне в плечо, как в детстве, когда ей снились кошмары, а утром она делала вид, будто ничего такого не было.
— Послушай меня, — сказала я тихо. — Я не перестану быть вашей мамой ни на секунду. Ни из-за замужества, ни из-за любви, ни из-за чего. Это невозможно, понимаешь? Ты — часть меня. Егор — часть меня. Вас нельзя отодвинуть.
Она кивнула.
— А если он уйдёт?
Я сделала вдох.
Честный.
Тяжёлый.
— Тогда я переживу. Но, Вика… я не могу больше жить так, будто хорошее надо заранее отменить из страха, что оно закончится.
Она подняла на меня глаза. Мои глаза. Только моложе. И злее. И ранимее, чем ей самой хотелось бы.
— Ты его правда любишь?
— Да.
— И он тебя?
— Да.
Вика долго смотрела. Потом вдруг тихо сказала:
— Тогда я постараюсь не быть стервой.
Я невольно рассмеялась сквозь слёзы.
— Господи, спасибо, великодушная женщина.
Она тоже улыбнулась. Чуть-чуть. И в этот момент я поняла: да, всё будет не идеально. Да, у каждого из нас своя скорость доверия. Но мы справимся. Потому что любовь, которая хочет стать семьёй, не бывает только между двумя взрослыми.
Она всегда строится всеми.
Шумно.
Неловко.
Иногда с рыданиями подростка и тортом с динозавром.
Но именно так — по-настоящему.
Глава 32
Глава 32
Глава 32
Свадьба у нас получилась… не свадебная. Идеальная, короче.
Без лимузинов.
Без тамады с лицом криминальной весёлости.
Без тёти Зои, поющей «Ах, эта свадьба» после третьей рюмки и моральной смерти окружающих.
Просто май. Прозрачный, свежий, совершенно зелёный. Солнце, от которого листья на деревьях казались вымытыми до блеска. Воздух пах сиренью, мокрой землёй и чем-то таким новым, что сердце всё время делало маленькие счастливые глупости.
Мы расписались в маленьком загсе. Я была в светлом брючном костюме цвета топлёного молока и чувствовала себя не невестой даже — женщиной, которая слишком многое уже пережила, чтобы играть в девочку, но при этом слишком счастлива, чтобы делать вид, будто всё это просто формальность.
Максим смотрел на меня так, что у меня до сих пор временами перехватывало дыхание. Нет, правда. Я не думала, что в моём возрасте можно так краснеть от мужского взгляда. Но, видимо, некоторые вещи вообще не зависят от паспорта.
Егор, конечно же, был в пиджаке. Даже в галстуке-бабочке. И с таким лицом, будто это лично он устроил весь праздник и теперь великодушно позволял всем в нём участвовать.
Вика была прекрасна. В чёрном платье, с серьёзным лицом и той редкой внутренней мягкостью во взгляде, которая появлялась у неё только в очень важные моменты.
Когда мы вышли из загса, она подошла к Максиму первой. Сама. И сказала:
— Если ты когда-нибудь её обидишь, я тебя найду даже в старости.
Я едва не поперхнулась воздухом. Максим же, к моему восхищению, только кивнул.
— Справедливо.
Вот за это я его и любила тоже. За то, что не пытался приручить её словами. Уважал её границы так же, как мои.
Ян приехал. С цветами. Побритый. Нервный. И неожиданно взрослый. Обнял меня, потом долго жал Максиму руку и в итоге тихо сказал:
— Береги её.
Я закатила глаза.
— Господи. Вы все как будто меня сдаёте в аренду с условием возврата.
— Нет, — сказал Ян. — Просто ты слишком долго всех тащила сама.
И, честно говоря, после этих слов я чуть не заплакала. Потому что сын вырос. Вот так, незаметно, через дурацкие ошибки, чувство вины и мою седину — вырос.
Мама была в светлом костюме и выглядела так, будто пришла не на свадьбу дочери, а на вручение себе самой премии за вклад в генетику.
Тамара Сергеевна тоже явилась. В шляпке. С букетом. И при виде Максима шепнула мне:
— Ну, слава богу. Хоть один мужчина в этом доме на человека похож.
Я едва не задохнулась от смеха.
После загса мы поехали в загородный ресторанчик у воды. Небольшой. Уютный. С деревянной верандой, мягкими креслами и видом на реку, по которой солнце скользило, как жидкое золото.
Там было немного людей. Только свои. Только те, кто имел право быть рядом в этот день. И, наверное, именно поэтому всё получилось так хорошо. Без натуги. Без выставки счастья напоказ. Просто красиво. По-настоящему.
В какой-то момент, когда дети ушли запускать мыльные пузыри у берега, а мама спорила с Тамарой Сергеевной о том, кто сильнее испортил судьбу российского мужчины — инфантильность или матери, Максим подошёл ко мне сзади и обнял.
Я стояла на веранде, смотрела на
