безопасности.
И, Господи.
Она никогда не узнает, что это со мной сделало.
Это пробудило что-то внутри. Древнее чувство собственнической защиты, которого я никогда прежде не испытывал. Даже с матерью моих детей.
Я поклялся защищать её любой ценой.
Моя маленькая жена, может, и выглядела хрупкой и слабой, но все были настолько поражены её нежной красотой, что забывали заметить: под ней она носит тяжелую броню. Я ненавидел думать о том, почему она была ей нужна. Пожалуй, некоторые вещи лучше оставить в покое, потому что если я узнаю, кто ответственен за то, что моя тихая Виттория нуждается в щите, я заставлю их пожалеть о том, что они сами не создали себе такой же.
Моя должность означала, что у меня есть возможность уничтожать людей, и хотя я редко ею пользовался, это не значит, что я не получал непристойное удовольствие, когда делал это. А мой брат сейчас ходил по очень тонкому льду.
Входная дверь с грохотом захлопнулась, и её тело вздрогнуло от этого удара. Я посмотрел на Витторию и сказал бесстрастно:
— Думаю, ты ему нравишься.
Её челюсть сжалась, и я с трудом сдержал смех, когда она съязвила:
— Ага, примерно так же, как осмотр простаты без смазки.
Моя рука легла вокруг неё. Я притянул её мягкость к своему твердому торсу и прижался губами к её виску:
— Он привыкнет.
По правде говоря, я не знал, привыкнет ли он, но это казалось правильными словами.
— Плохо, что я больше беспокоюсь об Элле, чем о Даниэле? — Это заставило меня рассмеяться. Тихий смешок вырвался до того, как я смог его остановить. И когда она сердито посмотрела на меня, слегка шлепнув по груди с требованием: — Что тут смешного? — я заставил свою улыбку исчезнуть, но глаза не могли скрыть веселья.
— Знаешь, что в Элле такого… — Мое небрежное пожимание плечами сопровождалось холодным добавлением: — Она — дочь своего отца.
И когда лицо Виттории вытянулось, я улыбнулся. Улыбка переросла в усмешку, когда она уныло пробормотала:
— О Боже.
Она стояла, заламывая руки, глядя в никуда, с надутыми губами, и я не смог удержаться. Мои ладони обхватили её лицо, я приподнял ей голову и удерживал на месте, пока приближал свое лицо к её. Поцелуй был мягким, но твердым, и когда она со вздохом прижалась ко мне, я понял: она там, где должна быть.
Дома. Со мной.
Зазвонил дверной звонок, но я отказался отстраниться. Через мгновение я неохотно отстранился, но не раньше, чем поставил еще один поцелуй на её полные розовые губы. А потом я снова стал сама серьезность.
— Из-за тебя и твоих… — я устремил свой непреклонный взгляд в её глаза, — …ночных выходок, — её шея вспыхнула, окрашиваясь в самый красивый оттенок розового, — я был вынужден забросить свои дела. Так что в ближайший час я поднимусь в свой кабинет. — Дверной звонок снова зазвонил, и я повернулся на звук: — А ты пойдешь к двери и встретишь гостя.
Она моргнула:
— К двери? Я? Одна?
Иногда она была такой очаровательной.
— Да, — заверил я её. — Теперь это твой дом, topolina (мышка, итал.). — Я начал отходить. Уже повернувшись к ней спиной, я добавил: — К тому же, этот гость пришел к тебе.
Виттория
В метре от входной двери я не сводила с неё глаз. Дверной звонок прозвенел ещё раз, и я медленно открыла замок, взялась за ручку и распахнула дверь.
Почти сразу же Винченца буквально втиснулась внутрь и прошла, даже не взглянув на меня. Вместо этого она окинула взглядом крепость врага, словно выискивая слабое место.
— Могла бы и поторопиться.
Она сняла пальто и протянула его мне. Я взяла его и стала ждать, когда она обернется и посмотрит на меня. Когда тишина затянулась достаточно долго, она всё-таки обернулась, и я едва не вздрогнула.
Её глаза всегда были такими холодными?
— Хм, — произнесла она, не выказав ни капли беспокойства о том, как я себя чувствую. — А я думала, ты умерла.
«Рада тебя видеть, сестрёнка».
— Ну, как видишь, нет.
Она подняла бровь:
— И вот ты здесь, стоишь в его прекрасном доме, целая и невредимая.
Она демонстративно надула губы и захлопала ресницами, прежде чем издевательски произнести:
— Его обожаемая маленькая жёнушка.
Что с ней не так? Винченца вела себя так, будто я её предала.
— Я пыталась убить его, Энца. Он мог поступить гораздо хуже, чем просто запереть меня в особняке на несколько месяцев. Я благодарна.
— Что? — Её безрадостный смех прозвучал презрительно. — Только не говори мне, что этот тип тебе действительно нравится?
Нравился. Очень сильно. Но я умела распознавать её эмоции и знала, что она на грани, поэтому мой ответ был менее провокационным:
— Мне нравятся его дети.
Винченца вошла в гостиную и отмахнулась от меня, прежде чем бесцеремонно сесть, вытянув руки вдоль спинки дивана. Хватило же ей наглости говорить то, что она сказала, прямо здесь, в доме Этторе.
— Не волнуйся. У тебя когда-нибудь будут свои дети. А теперь, когда ты вернулась, мы придерживаемся плана.
Моё ошеломленное молчание затянулось.
Люди много болтали о Винченце. Я слышала истории о ней, слухи, в которые никогда по-настоящему не верила, потому что любила её. Но сейчас пелена упала с моих глаз.
Может, они были правы. Может, она сумасшедшая.
— Иметь своих детей… — пробормотала я, глядя в пустоту. — Ты имеешь в виду, после того как сделала этих сиротами?
Она моргнула, глядя на меня:
— Я начинаю задаваться вопросом, на чьей ты стороне, Вики.
На чьей стороне я была?
Я была на стороне мира.
В этот самый момент я посмотрела на свою сестру и была удивлена тем, что обнаружила. Неужели это действительно тот же самый человек, чьего недовольства я так панически боялась? Почему я вообще шла на такие жертвы ради того, чтобы сделать её счастливой, предавая при этом саму себя?
Ошеломляющее осознание нахлынуло на меня.
Мягко говоря, Винченца больше
