– Ты не дослушала лекцию.
– Я… мне нужно было в другое место, – отвечаю я. Мы оба понимаем, что это ложь – у меня в руках недопитая чашка кофе.
– Ничего страшного. Нельзя же все время получать восторженные отзывы.
Он коротко улыбается, кивает, забирает поднос с заказом и хочет уйти.
– Постойте. – Я резко встаю; Пол Самнер от неожиданности выплескивает напиток на руку, вздыхает и ставит поднос на стойку.
– Что еще?
– Я… – Я жду, что он наконец заметит мои черные глаза, точь-в-точь как у него – ему ли их не узнать! Напрасно. Он стоит напротив меня целую вечность, и чем дальше, тем больше раздражается. – Простите, что я рано ушла, – говорю я. – Мне очень жаль.
– Ничего страшного. – Он снова улыбается и отходит к столу.
– Все в порядке? – спрашивает Зак с озабоченным видом.
– Нет. – Я понимаю, что вся дрожу. К горлу подкатывает тошнота. Я неровной походкой выхожу из бара, сажусь на лестницу и растираю лицо. Хочется одного – оказаться дома.
– Что случилось? – Внезапно передо мной появляется Зак. Он сидит на корточках и заглядывает мне в глаза. – Ужасно выглядишь, да еще дрожишь. Чем я могу помочь?
– Ничем, уходи, – говорю я. – У меня все нормально.
– Нет, не нормально, – не сдается он. – Я тебя здесь не оставлю. Ты напугана. Это из-за того препода? Он тебе что-то сделал?
– Нет! – в ужасе восклицаю я. – Он меня вообще не знает. Пожалуйста, уходи.
Однако Зак не двигается с места.
– Не могу. Я просто… не могу тебя так оставить. У тебя очень несчастный вид. Моя мама меня бы за такое убила.
– Что? При чем здесь твоя мама? – спрашиваю я.
– Она воспитала меня в рыцарском духе, – невозмутимо отвечает Зак. – Хотя в бедном районе, где мы жили, бывало не до приличий, у мамы имелись четкие представления о том, как надо вести себя с другими людьми, даже с малознакомыми. Особенно с женщинами.
– А, ну… Я феминистка, так что можешь идти.
– Я тоже феминист, – говорит Зак с едва заметной улыбкой. – Нет, правда. Мама и об этом позаботилась: она научила меня уважать женщин и восхищаться ими.
– Что ты несешь? – Надо признать, его болтовня меня отвлекает.
– Смотри-ка, перестала дрожать… – Он на секунду касается моей коленки. – Может, тебе поесть чего-нибудь?
– Пожалуй, – говорю я. – Я все-таки на четвертом месяце.
После такого смертельного удара всесокрушающая волна его обаяния гарантированно должна остановиться. Зак явно потрясен.
– Вау! – говорит он, садясь на пол. – Я и не заметил.
– Не важно. – Я встаю, хотя ноги еще немного подкашиваются, и осторожно его обхожу. – Мне пора.
– Кэйтлин…
Я оборачиваюсь.
– Ну, теперь-то что тебе от меня надо?
Зак сидит на лестнице и глядит на меня.
– Ничего, – извиняющимся тоном говорит он. – Просто береги себя, ладно?
Пятница, 22 мая 1987 года Рут
Это фотография Клэр в любимом платье, сделанная накануне ее шестнадцатого дня рождения. Забавно – когда я поняла, что придется ехать домой, и сняла со шкафа чемодан, вместе с ним, будто осенний листок, слетел этот снимок. Я так и не поняла, как он туда попал. И только сейчас разглядела на фотографии платье. Хоть оно сшито из хлопка, а не из шелка, крой почти такой же, как у наряда, который Клэр надела на свадьбу. Она любит красный с раннего детства, когда услышала от меня, что людям с рыжими волосами этот цвет не идет. С тех пор только его и требовала.
Вот она, стоит с Робом Ричардсом, ее первым бой-френдом, перед вечеринкой по случаю окончания учебного года. Снимок сделала я. Помню, я смотрела в объектив и думала: «Он ее так обнимает, что сейчас задушит».
Мне не нравился Роб Ричардс, и я этого не скрывала. Во-первых, я не люблю людей с созвучными именами и фамилиями. Такой уж у меня характер – считаю, что это слишком безвкусно. Во-вторых, он был совершенно непривлекательный. Впрочем, Клэр он нравился, и продолжалось это довольно долго. По дороге в школу Роб проходил мимо нашего дома, а моя дочь поджидала, когда над живой изгородью появится его макушка, и только тогда спешила к двери. Однажды я ей сказала: «Лучше выходи заранее. Тогда он будет за тобой бегать, а не ты за ним».
Клэр жутко разозлилась за то, что я разгадала ее уловку, однако на другое утро вышла в школу ровно за двадцать четыре секунды до того, как над изгородью появилась высокая челка Роба. Моя дочь всегда была не только упрямой, но и решительной. Совсем как ее отец. Саймон никогда и ни в чем не сдавал назад. Человек он был тихий и добрый, хотя многое повидал на войне; но уж если ввязывался в драку, то бился до конца. Мы с ним познакомились на марше за ядерное разоружение. Он пришел туда в костюме-тройке, держа под мышкой плащ. Никто не мог понять, почему девушка-хиппи, привыкшая ходить босиком и носить цветы в волосах, влюбилась в человека, похожего на бухгалтера, да еще и гораздо ее старше. А все потому, что никто не удосужился поговорить с Саймоном. Если бы люди послушали его рассказы о войне, то поняли бы, почему он так отчаянно боролся за мир.
Я даже не подозревала, что этот немолодой тихоня, который время от времени водил меня в кафе на чашку чая, в меня влюблен – и за тысячу лет не догадалась бы, если б однажды он очень вежливо не спросил разрешения меня поцеловать. Я ему позволила и с этого момента ни разу не захотела остаться одна. Клэр вся пошла в отца: решимости им было не занимать. За это я их и любила.
Уж не знаю, сколько недель Клэр и Роб Ричардс догоняли друг друга по дороге в школу и как она вообще завязала дружбу с мальчиком из старшего класса, но однажды после занятий она привела его домой.
– Все нормально, миссис Армстронг? – спросил он, войдя через черный ход. Его нелепая челка колыхалась на голове, будто живая.
– Это Роб. – Клэр очень старалась не походить на кошку, которая съела сметану. – Он теперь мой парень.
– Ну… – Роб Ричардс явно собирался возразить, однако передумал. Отныне он был парнем Клэр – по крайней мере в ее глазах. Говоря «парень», я имею в виду, что они, наверное, охотно обменивались слюнями, но вряд ли часто разговаривали друг с другом. Думаю, весь их совместный досуг сводился к тому, чтобы стоять у меня на пороге и тискаться на глазах у подруг моей дочери, которые тоже сохли по Робу Ричардсу.
С платьем все устроила Клэр. Она увидела его в городском магазине и уговорила меня на покупку. Я пыталась объяснить, что никто больше не придет на школьную вечеринку в громоздком наряде по моде пятидесятых годов – это же не американский выпускной бал. Однако Клэр точно знала, чего хочет, и действительно, в платье она была неотразима – как Рита Хейворт, только с большими кольцами в ушах. Наступил знаменательный вечер, и Роб явился за Клэр… в джинсах и рубашке. Как я и думала, Клэр перестаралась, однако по лестнице она сошла, как Скарлетт О’Хара. А Роб Ричардс, вместо того чтобы сказать комплимент, удивленно на нее вытаращился. Ему явно было не по себе. Хотелось его пристукнуть. Я, как было велено, держала наготове фотоаппарат. Клэр прильнула к своему ухажеру, а он неохотно обнял ее за шею. Я сделала три-четыре снимка и ждала, что они уйдут, однако Роб Ричардс смущенно спросил, нельзя ли ему поговорить с Клэр наедине. Я ушла на кухню и стала подслушивать у двери. А Роб сказал, что решил порвать с Клэр и пригласил на вечеринку ее подругу, Эми Касл. Так что Клэр, пожалуй, лучше никуда не ходить. Без обид, ладно?
