к управлению, прежде чем кто-то из нас успел задуматься о том, что я перешёл границу.
Но я не сожалел.
— Мы можем уйти, как только тебе станет неудобно, — пообещала Кэлли, держась за бутылку вина поверх пальто, когда звонила в дверь дома Рида.
Как только я заметил тёмно-синее обтягивающее платье, которое она надела, нам почти пришлось отменить ужин. Оно доходило чуть выше колена, и одного вида её голых ног хватило, чтобы я возбудился за пару ударов сердца.
Мне конец, если меня возбуждает просто вид её икр.
— Я серьёзно, — повторила Кэлли.
— Мне неудобно с того момента, как мы въехали на подъездную дорожку, — честно сказал я, перехватывая тяжёлую мультиварку с картофельным пюре, которое приготовил полчаса назад. «Неудобно» мягко сказано. Ступить на этот участок снова после одиннадцати лет — всё равно что дергать корки с ран, которые я так и не залечил.
Кэлли вздрогнула.
— Мне вообще не стоило просить тебя об этом.
— Всё нормально. — Чёрт, мой воротник реально слишком тугой?
Вот прямо здесь, у дорожки, отец выбросил вещи мамы после похорон.
А это крыльцо? Здесь я смотрел, как Рид уходит, оставляя меня с отцом-алкоголиком, который не мог выносить наш вид, и четырнадцатилетним братом, раздавленным горем. Здесь шестнадцатилетний парень превратился в злого взрослого за долю секунды.
— Мы можем уйти… — начала Кэлли, две тревожные морщинки прорезали её лоб.
Дверь распахнулась, и Ава тепло улыбнулась: — Добро пожаловать!
— Привет, Ава! — Саттон сразу вошла, расстегивая пальто по пути.
Ава взглянула на нас, нахмурив темные брови.
— Хотите, чтобы я вас на секунду оставила?
Я глубоко вдохнул. Кэлли пожертвовала половиной своего дома и почти всей своей приватностью ради меня. Меньшее, что я мог сделать — отпраздновать День благодарения в доме, в котором вырос.
— Нет, всё нормально. После тебя, Кэлли.
Кэлли посмотрела на меня с искренним извинением, и последовала за Саттон внутрь, проходя мимо Авы.
— Я принёс картошку, — сказал я Аве. Потом сделал первый шаг внутрь спустя более чем десять лет.
Её запаха больше не было. Мама всегда предпочитала аромат яблок и корицы осенью, но в воздухе витал только запах тыквенного пирога.
Потускневшие красные шторы, которые мама сшила, когда мне было десять, исчезли, их заменили веселые клетчатые, ковровая дорожка в прихожей тоже была новой. Но это всё тот же дом. Её дом, который он разрушил, а потом запустил, когда был слишком погружён в себя, чтобы заботиться хоть о ком-то, даже о сыновьях.
Те же фотографии украшали прихожую, но появились и новые. Брюнетка на первой фотографии — новая жена отца, Мелоди. Я её не знал. Честно говоря, и не хотел. Я её не ненавидел, даже не испытывал неприязни… мне было просто всё равно. Но надо признать, ей плюс за то, что повесила вдоль коридора фотографии мамы. Папа в первые месяцы специально убрал всё, что напоминало о маме, так что Мелоди, видимо, нашла их там, где я прятал в гараже.
— У тебя её глаза, — тихо сказала Кэлли, вставая рядом со мной. Она сняла пальто и отдала бутылку вина, и я понял, что стоял здесь, потерявшись в мыслях, слишком долго.
— Да. — Я попытался улыбнуться, но ничего не вышло. Обычное чувство лёгкости рядом с ней, спокойствие, которое облегчало дыхание, было заменено мешком бетона в пятьдесят фунтов в животе. — Пожалуй, отнесу это.
Я вошёл в центр дома с высокими сводчатыми потолками и остановился, глядя на столовую. Ава накрыла стол на пятерых, с салфетками и центральной композицией.
Последний День благодарения здесь был с тарелкой индейки из мультиварки на коленях, потому что у Крю в тот день были соревнования, а отец… как всегда, отсутствовал. Это был единственный праздник, когда Рид не вернулся домой из колледжа.
— Я возьму это, — улыбнулась Ава, дотянувшись до мультиварки. Я уступил только потому, что не знал, куда она всё ставит.
Зазвучали ноты пианино, и я обернулся, увидев Саттон за пианино мамы.
— Саттон, дорогая. Нет, — покачала головой Кэлли.
— Пусть, — сказал я. — Маме бы не понравилось, что оно стоит без дела.
Я снял куртку и повесил её на вешалку. Кэлли присоединилась к Аве.
А я… просто смотрел.
И не понимал, что выглядит страннее — я в этой комнате или сама комната. Новый диван. Новый телевизор. Новые подушки. Новые картины. Ничто из этого не было в мамином стиле, хотя дом был её любовью. Всё выглядело чужим, но, может, именно я был не на своём месте, не в своём времени.
— Ты умеешь играть, Уэстон? — спросила Саттон.
— Немного. — Я подошёл к ней и сел на свободное место на скамье, пальцы сами нашли клавиши, будто прошло не пятнадцать лет, а всего пара дней.
Сыграй для меня, Уэстон. Я слышал голос мамы в голове, словно она лежала на диване за нами. Она провела там большую часть последнего года, пока невидимая болезнь забирала её ещё до того, как успели поставить диагноз.
— Я не знаю, как, — сказала Саттон, тыкая по клавише.
— Не уверен, что помню, — признался я, но руки сами зашевелились по клавишам.
И прежде, чем я успел остановить сердце, предупредить его, что это плохая идея, клавиши поддались, и мелодия, которую я знал почти с детства, заполнила дом. Пара нот прозвучали неверно, но я продолжил, перехватывая нижние клавиши через плечо Саттон.
Нота соль была катастрофически фальшивой.
«Лунная соната» разлилась под сводами дома, заполняя пространство чем-то, что чувствовалось почти мистическим — заполняя дом ею, даже если её здесь больше не было. Она никогда больше не услышит её. Никогда не попросит: “Ещё разочек.”
Я смотрел туда, где когда-то стояли ноты, когда она учила меня, словно ждал, что призрак прошлого перевернёт страницу. Тело играло на автомате — память в мышцах. Сколько раз я играл ей эту мелодию? Сотню? Тысячу?
Последний аккорд прозвучал, и я позволил ему пройтись по костям, как будто это могло исправить то, что давно сломалось.
— Моцарт? — спросила Саттон.
— Бетховен, — ответил я.
— Чёрт, Уэстон.
Голос Рида выдернул меня из транса. Я резко обернулся, пальцы отскочили от клавиш, будто они обжигали.
— Понятия не имел, что ты ещё играешь, — сказал он, стоя у лестницы, и шок был написан на его лице.
Я вскочил слишком быстро и отступил от скамьи. Что, к чёрту, на меня нашло?
Ава и Кэлли стояли у накрытого стола. Ава улыбалась, но Кэлли смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и чем-то похожим на… восхищение.
Я
