он. – Кузов разбит, часть деталей сгорела. Но тела нет. Я поворачиваюсь к нему: – Что значит – нет? – Ни внутри, ни рядом. Спасатели проверили верхнюю часть склона. Возможно, снесло вниз. Возможно, его там не было, когда машина летела.
Мы едем дальше. В зеркале – только пыль.
– Ты думаешь, он жив? – спрашиваю.
Ржавый хмыкает: – Думаю, он не из тех, кто умирает тихо.
Фраза звучит как приговор и как надежда одновременно.
Когда мы останавливаемся, солнце уже клонится к закату.
Лагерь у подножия горы: палатки, рации, следователи в жилетках, усталые лица. Запах дыма, бензина, расплавленной резины. Ржавый проводит меня к краю обрыва.
– Здесь, – говорит он, показывая вниз.
Я смотрю. Глубоко. Метров сто, может, больше. Внизу темнеет искореженный металл – остатки машины. Сердце бьётся гулко, будто прямо в ушах.
Ржавый достаёт телефон, показывает фото: разбитая фара, номерной знак, кусок обшивки. Всё сходится.
– Машина шла быстро.
– Уходил от кого-то? – Или гнали, – он кидает взгляд сбоку. – На обочине следы торможения. Короткие. И камни будто кто-то подвинул. – Его могли вытолкнуть, – произношу я. Он молча кивает.
Внизу, на дне ущелья, мигают фонари спасателей – мелкие точки света.
Ветер тянет пыль, горячий, сухой. Глаза щиплет, и я не уверен, от жары ли это или от того, что не хочу верить.
– Он бы не сорвался просто так, – говорит Ржавый. – Ты это знаешь.
– Знаю, – отвечаю.
Мы стоим молча, пока не гаснет солнце.
Когда темнота полностью ложится на склон, лагерь оживает мягким светом прожекторов. Ночью решили продолжить спуск – пока техника остынет и не поднимется утренний туман.
Я остаюсь у костра.
Воздух холодный, сухой. Пламя дрожит, тени бегут по лицам спасателей. Ржавый возвращается ближе к полуночи.
– Нашли, – говорит он. Голос глухой. – Внизу, у русла. Остатки кузова и… фрагменты. Всё сгорело.
Я поднимаю голову. – То есть?.. – Всё, Серёж. Тела нет. Только это.
Я не чувствую, как дышу.
Внутренности будто опускаются вниз, туда же, где он. Пламя перед глазами колышется, но я не вижу света. Только пустоту.
Ржавый добавляет:
– Завтра будет официальное подтверждение. От следствия. Я киваю. Понимаю. Просто не принимаю.
Долгое время сижу молча. Потом поднимаюсь и ухожу от лагеря чуть в сторону, туда, где обрыв.
Смотрю вниз – тьма. Только редкие вспышки фонарей.
И всё равно не могу заставить себя поверить.
Мозг принимает: отец погиб. Тело – нет. Оно ждёт.
«Береги её» – всплывает в памяти его голос.
Последняя фраза. Ни прощания, ни объяснений – просто это.
– Беречь, – шепчу я, не чувствуя, что губы шевелятся. – Как же теперь?
Ветер срывает слова.
Я стою, пока пальцы не немеют от холода. Потом возвращаюсь к костру.
Ржавый смотрит на меня – не спрашивает, не говорит. Просто кивает.
– Утром всё подтвердят, – произносит он. – И ты должен сообщить. Сам.
Я понимаю.
Я единственный, кто может.
Глава 59
Аня Перепелкина
Утро пахнет пылью и тишиной.
Воздух в квартире неподвижный, как перед грозой – ни ветерка, ни звука. Даже город за окнами будто говорит шёпотом. Я не спала.
Просто лежала, глядя в потолок, пока свет не окрасил стены серым. Теперь сижу на кухне, чашка давно остыла, ложка лежит рядом. Телефон – на расстоянии вытянутой руки. Каждые несколько минут я всё равно смотрю на него, будто взглядом можно заставить экран загореться.
Но он молчит. И чем дольше длится это молчание, тем сильнее кажется, что вместе с ним замер и весь остальной мир. Звонок раздаётся так внезапно, что я вздрагиваю, чуть не роняя чашку.
Телефон вибрирует на столе, дрожит, как будто живой. На экране – Сергей. Я застываю.
Не знаю, чего жду от этого звонка, но точно не спокойствия. Поднимаю трубку медленно, словно касаюсь чего-то горячего. – Алло.
– Аня? – его голос низкий, хриплый, будто он не спал сутки. – Да. Пауза. В ней что-то тяжёлое, тянущее вниз. – Я сейчас не в Москве, – говорит он. Сердце делает глухой удар. – Где ты? – спрашиваю, хотя уже знаю ответ. – В Казахстане. Слово падает, как камень в воду.
Гулко. Без всплеска. – Нашли машину, – продолжает он. – В горах.
Я закрываю глаза. Пальцы белеют от напряжения. – И?.. Он молчит слишком долго. Потом тихо, почти шёпотом: – Он был в ней. Воздух вылетает из лёгких – будто меня ударили.
Шум в ушах заглушает всё, даже его дыхание в трубке. Слова есть, но они не складываются в смысл. – Ты… уверен? – спрашиваю я наконец, едва слышно.
– Они нашли обломки. Машина сорвалась с трассы, – говорит он ровно, без пауз, будто читает отчёт. – Взрыв. Сгорело всё. – А тело?.. Он не отвечает сразу. Только выдыхает. – Практически ничего не осталось. Но вещи совпадают. Это он. Я не слышу себя, когда говорю:
– Нет. Слово выходит тихо, безжизненно, как треснувший звук. – Аня… – Нет, – повторяю. – Нет. Телефон скользит из пальцев, я едва успеваю подхватить.
Мир качается – то ли от жара, то ли от пустоты внутри. – Я приеду, – наконец говорит он глухо, будто через зубы. – Как только смогу. Мне нужно оформить документы, связаться с посольством, дождаться отчета.
– Когда? – спрашиваю я, и голос мой чужой, севший. – Завтра… может, послезавтра. Я позвоню, как только будет ясно. Он замолкает. Несколько секунд слышно только, как гудит связь – дальняя, будто через океан.
– Аня, – добавляет он тихо. – Держись. Я не отвечаю. Не могу. Телефон падает на стол, экран гаснет.
В квартире становится слишком тихо. Даже часы будто перестали идти. Я не плачу.
Слёзы были бы легче. А это – не боль, это пустота. Словно внутри выжгли всё, оставив только холодный пепел. Не знаю, сколько я сижу так – минуту или час.
Телефон лежит на столе, экран погас, а вместе с ним будто потух и весь мир. За окном шумит улица: сигналят машины, где-то лает собака, кто-то смеётся. Жизнь продолжается. Только не во мне. Я поднимаюсь механически, будто тело само вспоминает, как двигаться.
Наливаю воду, она переливается через край стакана, капает на пол – я не вытираю. Пью, не чувствуя вкуса. Потом сажусь у окна.
