убрать Эм из Эшвилла как можно скорее. Если я этого не сделаю, эти нетерпеливые ублюдки могут сами прийти за ней, и кто знает, что они с ней сделают, чтобы заставить молчать.
Она встает с места и начинает прогуливаться по библиотеке, поворачиваясь ко мне спиной и открывая мой взгляду свою прелестную попку. Как бы мне ни нравилось то, что она мне демонстрирует, этого недостаточно, чтобы успокоить мою тревогу.
— Теперь моя очередь спросить кое-что у тебя.
— Я — открытая книга.
В ответ она смеется, но даже сладкое звучание ее смеха не может ослабить тяжесть в моей груди.
— Если бы только это было правдой… — бормочет она, но затем отмахивается от этой мысли и подходит к пустому книжному шкафу. — Что это? — она постукивает кончиками ногтей по стеклу.
Я поднимаюсь с места и подхожу к ней, испытывая по какой-то необъяснимой причине потребность быть рядом.
— А на что это похоже?
— На какие-то дневники. Очень старые дневники.
— Точно. Это семейные хроники Ричфилдов, передающиеся из поколения в поколение. Они ведутся с самых первых Ричфилдов, поселившихся в этом доме — Лайонеля и Лоры Ричфилд. С тех пор каждый глава семьи записывает свои впечатления, а затем запирает это здесь для следующего главы.
— Значит ли это, что и ты добавишь что-то в эту коллекцию?
— Эта привилегия достанется кое-кому другому, — холодно парирую я.
— Ты читал их?
— Нет. А вот моя старшая сестра Мередит — читала. Она наследница. Не я. Я, можно сказать, запасной вариант.
— Так ты себя и воспринимаешь?
— Нет. Это был бы слишком мягкий эпитет для моего описания.
На ее переносице, там, где покоятся очки, залегает глубокая складка. Сегодня она уже во второй раз удивляет меня — снова берет мою руку и делает шаг навстречу.
— Полагаю, быть частью этой семьи не так просто, как может показаться со стороны.
— В тюрьме никогда не бывает просто.
Последовавшая за этим многозначительная пауза приковывает меня к месту. Пространство между нами потрескивает, будто невидимый магнитный ток обвил нас с единственной целью — притянуть друг к другу. Я поднимаю ее подбородок костяшками пальцев, чтобы лучше видеть ее лицо. Никакой алкоголь в мире не опьяняет сильнее, чем взгляд глаз цвета виски Эммы. Ее длинные ресницы трепещут с бешеной скоростью под очками в кошачье оправе, и когда ее язык высовывается, чтобы смочить губы, я до боли хочу снова ощутить их прикосновение.
Однако момент испорчен, когда до нас доносятся шаги. Она выпускает мою руку, словно обжигаясь, и отступает на два шага назад, глядя куда угодно, только не на меня.
— Я что-то прерываю? — бархатный голос моего отца разносится по комнате.
— Да. Уходи, — раздраженно бросаю я ему, но этот кретин лишь расплывается в еще более широкой улыбке, направляясь прямиком к Эмме.
— Мы не были представлены официально. Вы, должно быть, та самая преподавательница, которая удивила нас всех, сумев заинтересовать Кольта чем-то менее эгоистичным, чем то, к чему мы от него привыкли. Теперь я понимаю почему.
— Эмма Харпер, — ровным тоном представляется она, протягивая руку для рукопожатия. Я вижу, как ее спина вытягивается в струну, когда мой отец вместо рукопожатия подносит ее пальцы к своим губам.
Сукин сын.
— Оуэн, — представляется он, сияя улыбкой и сверкая изумрудными глазами.
Эмма убирает руку, расправляет плечи и надевает то строгое выражение лица, которое так любит использовать на занятиях.
— Думаю, вы недооцениваете своего сына. Он был мне очень полезен.
— Не сомневаюсь, — отвечает он.
Его более чем прозрачный намек звучит так же громко, как ярость, бушующая у меня в груди. Мне хочется стереть с его лица эту чертову самодовольную ухмылку, но Эмма опережает меня.
— А, теперь я понимаю, откуда это у Кольта, — вставляет Эмма.
— Что именно? — интересуется отец.
— Умение говорить все, что приходит в голову, без лишних раздумий.
Вместо того чтобы оскорбиться, мой отец лишь смеется.
— Да. Совершенно верно, — его непрекращающийся смех действует мне на нервы. — Кольт куда больше похож на меня, чем ему хотелось бы. Не так ли, сынок?
— Если это правда, тогда мне лучше сразу же застрелиться, — я одариваю его своей самой хищной улыбкой.
— Видите? Он точная копия меня в его годы. Но время скоро сгладит его острые углы. Или же это сделает хорошая женщина — достаточно настойчивая и терпеливая, чтобы приручить его.
Мне не нравится, как он смотрит на Эмму, изрекая это свое извращенное жизненное кредо.
— В твоем визите есть какой-то смысл, или мы можем вернуться к работе?
— Кольт прав. Нам действительно стоит продолжить, — поддерживает меня Эмма, ее улыбка фальшива, как фианит, имитированный под бриллиант.
— Конечно. Не дай бог я помешаю научному рвению моего сына.
Он направляется к выходу, но на полпути замирает.
Ну что теперь?
— Профессор Харпер, моя семья каждый год устраивает вечеринку в канун Нового года. Мне сказали, что у вас поблизости нет родных, так что, возможно, вы согласитесь стать гостьей нашей семьи.
— Это было бы чудесно. Благодарю вас, — вежливо отвечает Эмма.
— Рад это слышать. Надеюсь, не слишком бестактно с моей стороны спросить, но это правда, что вы живете в Шарлотте?
— Так и есть, — отвечает она, озадаченная его неожиданным вопросом.
Что ты задумал, старик?
— Так я и думал. Я заметил, что ваши занятия с моим сыном затягиваются далеко за полночь, и меня беспокоило, что вам предстоит такая долгая дорога домой. Если вам когда-нибудь потребуется задержаться здесь подольше, одна из гостевых комнат всегда к вашим услугам. Я буду спокоен, зная, что вы в безопасности.
— Благодарю вас. Это очень предусмотрительно с вашей стороны.
— Что ж, тогда, пожалуй, оставлю вас вдвоем. Приятно было познакомиться, Эмма.
— Взаимно.
Едва отец скрывается за дверью, я тут же поворачиваюсь к Эмме и, сделав три длинных шага, оказываюсь рядом. Я грубо сжимаю ее подбородок, и ее глаза расширяются от тревоги.
— Что ты делаешь?!
— Ты не переночуешь ни одной ночи под этой крышей. Ты меня поняла? — рычу я, как одержимый.
— Отпусти меня! — шипит она, впиваясь ногтями в мое запястье.
— Не отпущу, пока не скажешь, что поняла! Скажи это, Эм, пока мое терпение не лопнуло.
— Да! Хорошо! Я не буду здесь ночевать.
Не в силах остановиться, я наклоняюсь и грубо, почти болезненно приникаю к ее губам.
Это не тот медленный, вопрошающий поцелуй, что она позволила мне украсть у нее вчера в аудитории. Он жесткий и безжалостный, призванный доказать свою правоту. Этот поцелуй говорит ей — не смей со мной шутить. Единственный Тернер, которому позволено вкусить ее, —
