– Там, где Кира работает, я так понял. Позвони ей, спроси, что там.
Редко такое чувство бывает, но будто кто-то ледяной крошкой по коже.
– Кира сегодня дома осталась.
– Ясно.
– А Борька в саду.
Мир сужается до мысли, “а если не успеем”. Сердце колотится где-то в горле.
Мой пацан, возможно, сейчас в огне.
В голове гул. Образы мелькают – Борька с рюкзачком, смешной, Кира, усталая, но улыбается.
В кабине машины тесно, горячо. Снаружи вой сирены, колеса гремят по асфальту. Команда переговаривается, но я почти не слышу слов. Только одно: Боря может быть в опасности.
– Никит, слышишь? – хлопает по руке Леха, – все будет нормально. У них же там план эвакуации есть, постоянно тренируемся. – Может, Кире позвонишь? Узнай, что там.
– Кира это мама? – интересуется Вероника.
– Да.
– Тогда не надо лучше пока.
– Почему?
– Там может, с ее ребенком все нормально. А она переживать и волноваться будет. Потом по факту и расскажешь.
– Ну, может быть… она и права.
Я киваю, но пальцы в перчатках дрожат. Внутри рвет на части.
– Тормозим! – Ваня отдает распоряжение, когда подъезжаем.
Машина останавливается, мы прыгаем на землю.
Во дворе уже толпа, дети плачут, воспитатели кричат, дым ползет.
Я замечаю воспитательницу Бори, которой утром передал сына. Осматриваюсь. Сына нет.
– Вань, – разматываю шланг, – знаю, что не по инструкции, я к воспитателю, спрошу, вышел ли Боря.
– Давай, быстро, – отпускает, – Вероника, придержи, – командует за спиной.
– Борис, где? Вышел? Я его не вижу, – подбегаю к воспитателю.
– Боря… тут где-то, осматривается и бледнеет. – нет…
– Где он? – хватаю ее за плечи.
– Ааа… Он на медосмотр ушел… и не вернулся.
– С кем может быть? Где?
– Там врач у нас новый.
– Где он? – киваю на толпу.
– Не видно.
– Да он вышел, наверное, с кем-то.
– Наверное или вышел? – Она жмет плечами. – Где их осматривают? В какой комнате?
– Если в эту дверь зайти, то все время прямо, до упора. Потом направо по коридору. Там в коридоре, где врач, будет над дверями висеть картинка Айболита. По тому коридору все время направо. Там последний кабинет слева.
– Я проверю в здании, вы тут ищите его.
Леха уже начинает тушить с той стороны, где огонь.
Я предупреждаю, что в здании буду. Беру запасную маску.
Захожу внутрь. Дым тянется к потолку, огонь чуть в стороне. Навстречу, закашливаясь, выходит женщина.
Надо спасать, но у меня нет времени выводить.
Прямо все время идите, – кричу ей и надеваю запасную маску.
До упора, потом направо. Дым густеет, видно плохо. А если его там нет? Что делать?
И не знаю. Может, все же выбрался сам. Он же смышленый у меня. Он бы не стал сидеть в углу и ждать, когда его спасут. Это точно.
На всякий случай, толкаю на ходу двери и проверяю, что никто нигде не спрятался.
Наконец нужный коридор, тут дыма меньше. Кабинет. Дверь закрыта. Толкаю плечом. Сильнее. Разгоняюсь и сношу ее.
Дыма и нет почти. Только Боря.
Лежит на кушетке. Будто спит. Щеки бледные.
– Борька! – опускаюсь рядом, трясу за плечо. Снимаю каску. – Борь, проснись!
Тут и дыма особо нет. Запах больше.
Трясу. Никакой реакции. Пульс есть. Живой.
Что вообще тут происходит?
На окнах решетки. Тут не получится. Надо назад идти через дым.
Выбор без выбора. Натягиваю на него свою маску, фиксирую ремень на затылке.
Хватаю на руки и прижимаю к себе. Лоб сына упирается мне в шею. А Боря безвольно висит на руках.
– Держись, пацан. Папа тебя вытянет.
Пару раз глубоко дышу, делаю глубокий вдох и бегу обратно, сквозь коридор, где уже ползет дым, через искры и треск. Даже на свою жизнь все равно. Главное сейчас дыхание у меня на руках.
Меня накрывает стеной дыма. Все серое, едкое, глаза режет, будто наждаком.
Воздух в легких заканчивается, но сделать вдох нельзя. Это смерть нам двоим.
Я прижимаю его подбородок к груди, чтобы хоть как-то спрятать лицо. Секунда – и легкие уже требуют воздуха. Еще чуть-чуть. Потерпи.
Память цепляется за каждую мелочь: поворот налево – там шкаф, дальше угол – на стене рисунки детей. Идти туда. Только туда.
Я зажмуриваюсь, чтобы не ослепнуть, и иду вслепую, считывая путь ногами.
Ноги вязнут в мусоре, спотыкаюсь о стул. Дыхание рвется наружу. Приходится сделать короткий вдох.
И тут горло пронзает боль. Резкий кашель выворачивает изнутри. Грудь сжимается, будто ее стянули железом. Держись, Боря. Еще шаг. Еще метр. Откашливаюсь.
Я прижимаю его сильнее, одной рукой поддерживаю маску на лице ребенка, второй щупаю стену, чтобы не сбиться с пути. Только не заблудись тут, Самсонов.
Сил почти нет. В глазах темнеет. Я делаю рывок – вперед, еще шаг, еще. Снова вдох дыма, кашель. Чуть не выплевываю легкие, но иду.
Вижу свет впереди. Выход. Сквозь завесу расплывчатые силуэты.
Еще глоток делаю.
Вываливаюсь на улицу.
Поток свежего воздуха.
– Вот они! – кто-то кричит.
Меня хватают за руку, ребенка вырывают из рук.
Я делаю вдох и падаю. Мир рушится в темноту.
Глава 52. Сложно. Когда болеет ребенок
С утра меня мутит, голова ватная. Температуры вроде нет, но все тело как чужое. Это не нормально. Главное, чтобы не заразное было.
Звоню в поликлинику, прошу оставить талон.
Собираюсь ехать, как слышу писк. Самсон.
– Вот только тебя не хватало, а? Ну, куда тебя деть? Там очередь, пока доберусь. Не с собой же брать?
Черт. Натягиваю джинсы. Беру саму свою большую сумку. Ставлю туда контейнер поглубже, на дно кладу бутылку с горячей водой. Наверх пеленку и щенка. С собой в термокружку делаю смесь.
– Вот серьезно, заняться больше нечем, только с тобой возиться. Самсон. Ишь какое имя себе выбрал. Гонору у тебя будет, Самсон.
Он дрыхнет, хоть бы что.
Бросаю бутылку воды и шоколадку. Мало ли все же я захочу есть.
В поликлинике ожидаемо очередь, запах хлорки, чужие лица. Врач что-то говорит про анализы, про обследование. Утром так мутило, что и не ела ничего. Поэтому сразу сдаю кровь, мочу, все как робот. Мне плохо, но терпимо.
Этот мой царь спит в коробке. Ест и спит. Никаких тебе забот.
Мне дают больничный на три дня.
Вялая иду назад домой, навстречу проносится несколько скорых.
Сигналят, потому что кто-то не может подвинуться и пропустить. Человек же в опасности. Тут с собакой носишься, как с человеком.
Не все понимают, что в этой скорой может быть кто-то их близкий и его также могут не пропустить.
Улыбаюсь сама себе, вспоминая, как с Борей и Никитой ехали на пожарной машине тогда из больницы. Он так радовался. Никита вообще много для него чего такого открыл, что я бы никогда не сделала, не научила и не показала.
Выхожу на своей остановке. Захожу в магазин. От вида продуктов воротит, но Борю же надо кормить чем-то.
На кассе очередь в пять человек.
Хочется уже скорее домой и лечь.
В кармане звонит мобильный. Анна Анатольевна.
Ну, все… Боря опять что-то учудил. А я уж подумала, что он исправился, как Никита в его жизни появился.
– Да, добрый день, – отвечаю воспитательнице.
– Кира Вла… Кирочка, простите… – голос дрожит.
Что-то случилось…
– Что такое?
– Простите…
– Что с Борей?
– У нас пожар…
Нет… машу головой.
– Что с Борей?
– Мы… его… так неожиданно все…
– Что с Борей? – на весь магазин.
– Его вытащили… он в больнице… – она еще что-то говорит, но я уже не слышу. Бросаю тележку с продуктами прямо на кассе.
Скорые две перед глазами. Там же не Боря был?
В ушах гудит.
Выбегаю на улицу. Мир за одну секунду становится белым и пустым. В голове одна картинка: Борька на полу, в дыму, а я не там. Я его не спасла. Я сидела у врача, пока он…
