на ее лице – удовлетворения, смешанного с оттенком покорности. До тех пор, пока не увидел свою сперму у нее на языке.
И на мгновение меня охватила собственническая ярость, я захотел запереть ее где-нибудь, куда мог попасть только я.
Но потом эта мысль встревожила меня, потому что я никогда не задумывался о том, чтобы сделать девушку полностью своей; она бы никогда не посмотрела ни на кого другого, не говоря уже о том, чтобы ходить с кем-то на свидания или флиртовать.
И этой девушкой не будет Вайолет Уинтерс, – номер семь в моем списке, которая встретит безвременный конец, как и все.
Это лишь вопрос времени, когда я разберусь с ней.
Эта мысль мне не нравилась, но я решил держаться от нее подальше.
В первую неделю Регис меня запер. С тех пор как меня выпустили из заперти моей старой комнаты, я прихожу к ней только по ночам, чтобы почитать ее дневник, пока она спит. Иногда ей снятся жестокие кошмары, и я ловлю себя на том, что… кладу руку ей на спину, и это, как ни странно, ее успокаивает. Особенно если я немного ее глажу.
Я правда не знаю, какого черта это делаю.
Может, из-за того, что у нее сейчас депрессивный период и она все меньше и меньше пишет в своем дневнике. Мало пишет о смерти, но, изучая ее записи, я понял, что, когда у нее случается подобный психологический спад, она становится менее творческой и пишет в основном односложно. Не говоря уже о том, что она стала меньше писать о самой себе.
Лауре сейчас нелегко. Она плакала в туалете во время перерыва. Я хочу ей помочь, но могу сделать только одно – взять на себя часть ее смен или по возможности присматривать за Карли.
Далия так рада поступлению в университет, и я так ею горжусь. Она многого добьется, и мне не терпится увидеть, как далеко она зайдет.
Карли такая милая. Я хочу защитить ее заразительную улыбку.
Хорошая погода. Темно внутри.
Закончила уродливую вышивку. Выбросила ее.
Выучила новый рецепт. Все сожгла.
Пошла прогуляться. Меня бы сбила машина, если бы не мой ангел-хранитель.
Небо бесцветное, хотя снаружи красиво.
Демон, сидящий у меня на груди, в последнее время стал тяжелее.
Почему мама не могла любить меня хоть немного? Совсем чуть-чуть. Было бы мне лучше, если бы она обняла меня и сказала, что любит, хотя бы раз? Или я хватаюсь за соломинку и ищу оправдания?
Терпи.
Терпи.
Терпи.
Терпи.
Терпи. Пожалуйста.
В ее последних записях было только это слово, и у меня от него мурашки по коже. Прес и мама склонны к саморазрушению, и, если судить по их депрессивным эпизодам, Вайолет может пойти по тому же пути.
В случае с Пресом он будет вести себя слишком безрассудно, испытывая на прочность гравитацию и физику. Мама обычно во время приступов переставала есть и целыми днями смотрела телевизор, не видя изображения. И пыталась покончить с собой… или с кем-то другим.
Но, опять же, у Преса и мамы были проблемы не только с депрессией.
Приступы у Вайолет… я понятия не имею, что это за хрень. Марио говорит, что она ведет себя как обычно, но я вижу, что в последнее время с ней что-то не так. Ей часто снятся кошмары, она почти не вышивает, и записи в ее дневнике стали другими.
Она не отвечает на мои сообщения и полностью игнорирует те, что я отправил с тех пор, как неделю назад она спросила о стипендии Далии.
Мои мысли скачут, пока мы с Кейном приводим в порядок старый дом, спрятанный в глубине леса Армстронгов. Это то самое место, где мы охотились, – где нас бросили в детстве и сказали «научитесь выживать».
Оно стало чем-то вроде нашей игровой площадки. Местом, куда мы приходим, чтобы причинить ту же боль, которую когда-то причинили нам.
Я надеваю футболку, когда звонит мой телефон.
Ларсон.
При виде его имени я напрягаюсь. Зачем мне звонит помощник Марио?
Я беру трубку, и мой голос уже звучит настороженно.
— Что случилось?
— Я не могу дозвониться до Марио. Что-то не так.
— Не так?
— Боюсь, с ними что-то случилось.
Какого. Черта?
Глава 18
Вайолет
— Вот, — я протягиваю Марио стаканчик кофе. — Снова ты из-за меня задерживаешься на работе.
Он смотрит на меня, затем на стаканчик в моей руке, слегка хмурясь. Ночной воздух кажется тяжелее, чем обычно, и липнет к моей коже с тревожной жутью.
Мои кроссовки стучат по тротуару, когда я сую кофе ему в руку.
— Просто возьми.
— Ты не обязана этого делать, — он похлопывает по локтю своего пиджака, на котором я вышила сокола, чтобы прикрыть немного протершийся участок ткани. Я подумала, что это меньшее, что я могу сделать для него после того, как он одолжил мне его на днях, потому что мне было холодно. — Или вот это.
Я улыбаюсь и иду с ним в ногу.
— Выглядит неплохо, и я делаю это не потому, что должна, а потому, что хочу.
Марио вроде как мой компаньон: он провожает меня до бара, где я работаю, до университета, где учусь, и даже до продуктового магазина.
За последние несколько недель, когда у меня в голове помутилось и кошмары стали сниться слишком часто, я нашла утешение в том, что у меня есть Марио в качестве своего рода защитника.
Я знаю, что он как бы выполняет роль моего сталкера, но мне не нравится так о нем думать. Тем более он никогда не был злым и даже, кажется, иногда чувствует себя виноватым.
А поскольку он почти все время проводит в машине, я приношу ему кофе или даже еду. Бедняга не высыпается, и я чувствую себя виноватой, даже если во всем виноват Джуд.
— Ты не должна кормить человека, который работает на твоего сталкера, — говорит он с ноткой раздражения. — У тебя вообще есть инстинкт самосохранения?
— Да, поэтому я не чувствую от тебя никакой опасности, — я показываю на себя пальцем. — Я хорошо разбираюсь в людях.
— Ты слишком милая для этого.
— А ты еще более ворчливый, чем твой босс, — я вздыхаю. — Он когда-нибудь говорил, чем все это закончится? То есть, да, я знаю, чем,
