было мольбы. Только пустота и осознание того, что её сказка кончилась. Навсегда. Её увели вглубь отделения.
Я вышел на холодный ночной воздух, глубоко вдохнув. Не было чувства триумфа. Была лишь холодная, тяжёлая удовлетворённость.
Достал телефон, нашёл нужны контакт, сделал вызов. Нужен самый толковый специалист по разводам! Пора освобождать из семейных уз одну особу.
Глава 24
АЛИНА
Внутри всё похолодело! Неужели он понял, кто перед ним?
Сглатываю вязкую слюну, стараясь не выдавать волнение, которое заполняет каждую частичку тела. Смотрю прямо в глаза Синицину. Мне нельзя сдаваться.
– В оранжерее было красиво, но знаешь, себе я такую не хочу, не люблю возиться со всем этим, – как можно равнодушнее говорю Синицину, – и голова Женя, у меня действительно очень болела. Что касается, того, что я избегаю тебя, так это легко объясняется, – картинно скрещиваю руки на груди, – ты обидел меня, Синицин! Думаю, тебе не нужно объяснять, чем именно обидел?
Имею ввиду то, что он отказал Арине в помощи с устранением меня!
– По поводу Авроры, – поджимаю губы, так делает Арина, когда готовится выдать целую тираду, – я поняла, что неправильно вела себя с ней. Она всего лишь ребёнок, моя племянница, твоя дочь. Я просто ревновала тебя к ней, не я родила её тебе и меня это сильно расстраивает. Но я увидела, как она важна для тебя. Мне нужно к ней привыкнуть, а для этого, нам нужно проводить время вместе, может даже на едине. – Слова сами полились потоком, отчаянные, но единственные, что пришли в голову. Враньё так легко слетало с языка.
Замолчав, я ждала реакции – взрыва, холодной усмешки, разоблачения.
Синицин не шелохнулся. Его тяжёлый, изучающий взгляд скользнул по моему лицу, будто пытаясь прочитать между строк, заглянуть под наспех наброшенную маску. Молчание затягивалось, становясь невыносимым.
– Ревновала? – наконец произнёс он. Голос был ровным, без эмоций. – К ребёнку. Вот это новость.
Он медленно поднялся с кресла и сделал несколько шагов к камину, поворачиваясь ко мне вполоборота. Его профиль в полумраке казался высеченным из камня.
– Оранжерея… «не люблю возиться». Ты сама до этого нахваливала какой чудесный зимний сад сделал Киселёв, и как хочешь такое чудо себе, Арина. А теперь он тебе не нравится.
Каждая его фраза была ударом молотка, забивающим меня в землю. Я не знала этих деталей. Я проваливалась.
– И самое главное, – он повернулся ко мне полностью, и в его глазах зажёгся холодный, опасный огонёк, – я «обидел» тебя отказом участвовать в преступлении. Правильно? Ты обиделась не на тон, не на слова. Ты обиделась на то, что я не стал твоим соучастником в убийстве твоей сестры. И теперь, вместо того чтобы затаить злобу, строить новый план или хотя бы хлопать дверьми, ты… становишься заботливой тётей и объясняешь всё ревностью?
Он сделал шаг вперёд. Я невольно отпрянула к спинке дивана.
– В твоей версии событий слишком много нестыковок, дорогая. Слишком резкие повороты. Слишком много… сантиментов, на которые ты никогда не была способна.
Моё сердце бешено колотилось, кровь гудела в ушах. Он был в шаге от истины. Надо было парировать. Отчаяние придало голосу нужную ноту высокомерной обиды.
– А ты так хорошо меня знаешь? Может, я просто устала! Может, я просто захотела… быть нормальной! Хотя бы с Авророй!
Синицин замер, рассматривая меня с новым, ещё более пристальным интересом. Казалось, он взвешивал каждое слово.
– «Быть нормальной», – повторил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка. – Это, должно быть, очень сложно, учитывая обстоятельства?
Его вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Он чувствовал, что я – не я. И это было, возможно, страшнее любого прямого обвинения.
В этот момент в коридоре раздался тонкий, сонный голосок:
– Мама? Я пить хочу…
Синицин медленно выпрямился, не отводя от меня взгляда. На его лице на мгновение промелькнуло что-то неуловимое – раздражение? Расчёт?
– Иди, – тихо сказал он. – Напои свою… племянницу. Мы ещё вернёмся к этому разговору. Очень скоро.
Это была не отсрочка. Это была передышка перед боем. Я, не в силах выдержать его взгляд, сорвалась с дивана и почти побежала в коридор, навстречу спасительному голосу Авроры. За спиной я чувствовала его тяжёлый, неотрывный взгляд, будто пригвождающий меня к месту.
Он не поверил ни одному моему слову. И теперь у него были вопросы. А у меня не было на них ответов. Только растущая, всепоглощающая паника.
Я провела остаток дня в тревожном оцепенении, будто ходила по тонкому льду, который вот-вот треснет. Каждый звук в квартире заставлял вздрагивать. Синицин заперся в кабинете, и эта тишина была хуже крика. Я укладывала Аврору, читала ей сказки, обнимала так крепко, что она начинала пищать, и я ослабляла хватку, шепча извинения. Её присутствие было единственным якорем в этом безумии.
Ночь опустилась тяжёлым, непроглядным пологом. Я не могла уснуть, ворочаясь на огромной кровати в спальне, прислушиваясь к скрипам и шорохам дома.
И вот, в кромешной тишине, прозвучал резкий, настойчивый звонок в дверь. Не привычный сигнал домофона, а прямой, громкий звонок у парадной двери, разрезающий ночь. Сердце прыгнуло в горло. Кто так поздно? Отец?
Я сорвалась с кровати, накинув халат. Из соседней комнаты донёсся сонный плач испуганной Авроры. Прежде чем я успела сделать шаг, в коридоре щёлкнул замок кабинета. Синицин вышел. Он был полностью одет, в брюках и рубашке. Его лицо было маской холодной настороженности.
– Спи. Я сам посмотрю, кто там, – бросил он мне через плечо, направляясь к двери.
Но я не могла остаться. Какое-то внутреннее чувство, шестое, выстраданное в аду, тянуло меня за ним. Я тихо последовала, остановившись в арке гостиной, откуда был виден вход.
Синицин взглянул в глазок, и его спина внезапно напряглась. Он медленно, с явным недоверием, отщёлкнул замки и открыл дверь.
На пороге, в слабом свете коридорной лампы, стояли двое. Впереди – Натан. Его лицо было сосредоточенным, в глазах горела та же решимость, что и тогда, в «Оранжерее», но теперь отшлифованная до лезвия. За его плечом – пожилая, строгая женщина в идеально сидящем костюме, с дипломатом в руке и взглядом, привыкшим разбирать всё на атомы.
– Синицин, – голос Натана был тихим, но каждый звук нёс стальную тяжесть.
Он пришёл сам! Пришёл на помощь!
– Мы пришли за
