следствия его не задержали или хотя бы у нас была возможность заплатить залог. После задержания наши просьбы о залоге просто игнорировались. Я и сама себя винила, но слова риелторши особенно угнетали меня и порой у меня руки опускались. Глебу грозило до шести лет, а из-за меня он лишился возможности провести время до суда на свободе. Я виновата, но повернуть время вспять естественно не могла.
К бабе Шуре мы с Мари тогда не поехали. Следовали за полицейской машиной до города, а потом долго сидели в отделении, ожидая решение суда об аресте Войтова. Когда нам это сообщили, мы одновременно расплакались и подняли целое отделение полиции на уши. Мы бунтовали. Вместе. Общая беда нас сплотила и объединила. Кстати, мы также вместе сидели потом целые сутки в камере за то, что кинулись на следователя. Он назвал Глеба отъявленным преступником, которому всё и всегда сходило с рук, и если бы не святая женщина Анфиска, то и от наказания он бы тоже избежал. Мы не выдержали — бросились на мужчину, благо не причинили ему вред, а то одними сутками мы бы не отделались.
Когда нас утром отпустили, я потребовала у Мари ключ от дома Войтова. В квартиру возвращаться не хотела, а дом Глеба для меня был местом, куда меня очень тянуло. Много ночей подряд я спала в обнимку с его рубашками, а когда из них выветрился его запах, я стала брать в кровать его вещи – часы, расческу, ремень… Я тосковала и плакала. А в одну из ночей мне в голову пришла одна совершенно новая для меня мысль – мне на самом деле не так плохо в сравнении с тем, что сейчас испытывает Глеб. Ему хуже. Значительно. Это мысль, как бы странно это не звучало, перевернула мое сознание. Раньше, я всегда скучала «для себя» — мусоля свою тоску, жалея себя, особо не задумываясь о чувствах и эмоциях Глеба. А после той ночи, я стала скучать и для него тоже. Теперь я представляла, какие эмоции он может испытывать сейчас. В каком он состоянии! Голодный он, не болеет? Как ему живется? Я хотела его увидеть, чтобы накормить, позаботиться и пожалеть. Подарить ему любовь, а не удерживать ее внутри, где она холится и лелеется в пожирающем душу и сердце вокруг эгоизме.
Глава 52
Стол был давно накрыт, баня тоже подошла, а Глеба с адвокатом до сих пор не было. Войтов строго-настрого запретил мне его встречать у ворот СИЗО. С его слов журналисты и недоброжелатели могли причинить мне вред, поэтому он решил, что я буду дожидаться его дома.
Журналисты и правда здорово испортили мою жизнь. Они как церберы, почувствовав свежее мясо, не давали мне покоя, бросаясь обвинениями и не позволяя спокойно дойти до учебы или магазина. Достали, конечно, но драку с ними я не затевала, боялась усугубить ситуацию.
А неделю назад, журналисты и вовсе как с цепи сорвались. У тетки был истерический припадок в отделение полиции и ее увезли в психиатрическую больницу. Когда Анфиска узнала от следователя, что Глеба в ближайшее время отпустят, она просто озверела. А когда ей стали намекать, что вместо Войтова сядет за решётку она, то ей совсем стало дурно. Со слов юриста, тетка стала биться головой о стену, в результате чего рассекла себе кожу на лбу. Потом она повалилась на пол и стала сдирать с себя одежду, умоляя затолкать ее в холодильник. Якобы она закипает. Юрист считает, что Анфиса действительно тронулась умом – так сыграть даже она не может.
Теперь журналисты обвиняли меня и Глеба в том, что мы довели человека до сумасшествия. Прежние наши «преступления» они забыли, зато за новую историю взялись с максимальным энтузиазмом.
Самое страшное, что люди им верили. В колледже мне настоятельно рекомендовали взять академический отпуск, а Глеба уволили с работы. Иногда мне казалось, что большая часть города нас ненавидят. Даже глухой старик Михалыч, к которому я ходила помогать по хозяйству за небольшую плату, называл нас с Войтовым преступной семейкой.
— Надо же было вам слепёшиться, — бухтел старичок, — драчунья и убийца-афферист. Семейка Адамс местного разлива.
Я не спорила. Деньги сейчас были нужны, да и с Михалычем спорить то ещё «удовольствие». Постоянно приходится орать и повторять ему то, что старик не дослышит.
Вернувшись на кухню, я во второй раз подогреваю жаркое из говядины, и зачерпываю в ложку немного греческого салата. Вкусный получился салат, хотя делала я его в первый раз, впрочем как и жаркое. Хотела удивить Глеба.
Шум подъехавшего автомобиля заставляет меня подпрыгнуть на месте. Не глядя в окно, я бегу к двери и распахиваю ее настежь.
У калитки стоит Глеб с юристом, а за ними плетется Мари. Даже в такой момент хочется закричать: «Какого черта она здесь забыла?», но я сдерживаюсь. Все внимание занято моим самым любимым мужчиной.
Даже похудевший, осунувшейся, с темной щетиной на щеках, Войтов был самым красивым мужчиной во вселенной.
Сильный февральский ветер раздувает полы его куртки, но он не обращает не на что внимание. На меня смотрит.
— Глеб! – пищу я и сбегаю с крыльца.
Он ловит меня и мы сплетаемся в самых желанных и долгожданных объятиях.
— Соскучилась, — сдавленно бормочу я и Войтов хрипит в ответ.
— И я.
От мужчины пахнет табаком и гарью, но мне кажется, что сейчас нет ничего лучше этого запаха. Ведь он принадлежит ему. Глебу.
Не смущаясь свидетелей, я нахожу его губы и целую. Целую глубоко и быстро. Напиться не могу его неповторимым вкусом.
Он отстраняется и шепчет мне в ухо.
— Потерпи. У нас ведь гости, Софа.
Я заглядываю в любимое лицо и не сдержавшись тихо шиплю.
— Зачем ты ее притащил?
Губы Войтова растягиваются в улыбке, после чего он сильнее сжимает меня в объятиях.
— Узнаю свою девочку.
Я провожу ладонью по его щетине и более миролюбиво отвечаю.
— Ладно, пусть остаётся. Сегодня у нас праздник.
Глеб снова улыбается и оборачивается к гостям.
— Пойдемте в дом, а то мы с Софой заморозим вас на улице.
— Всем здрасьте, — миролюбиво машу я рукой, прижимаясь к Глебу сбоку.
— Привет, — отвечает юрист.
— Здравствуй, — ворчливо цедит Марианна и я убеждаюсь в мысли, что перемирие между нами подошло к концу.
Ну и пусть злится. Глеб со мной и
