class="p1">Ловлю его странный, наполненный мукой взгляд. Пальцы на моей руке сжимаются на мгновение сильнее.
— Мадины, — сглатывает он, как будто ему трудно продолжить.
— А? — непонимающе смотрю на него. Его горячая рука немного выбивает меня из колеи и заставляет терять суть разговора.
— Мадине нельзя говорить, она очень чувствительная и переживать будет сильно, а ей вредно сейчас.
— А, да, конечно, я понимаю все.
Пальцы из его захвата так и не решаюсь вытащить, греюсь его теплом. Так хорошо.
— Почему родным не сообщаете? Наверняка нашлись бы кого вам в помощь прислать, — этим вопросом сама себя закапываю. Ни кому бы не отдала эту милую сердцу обязанность, но любопытство сильнее.
— Там сложно все. — он шумно вздыхает, болезненно глаза прикрывая. Мне не показывает, но глубокие вздохи ему тяжело даются, ребро треснутое тянет.
Внимательно слушаю, ловя каждое слово. Любопытство снедает, что у них там произошло, что раскадровка другая теперь.
— Мадина не хочет к своим родным обращаться. Попросила меня присмотреть, пока она не вернется.
— Вы в ссоре с ними?
— Они развод наш не приняли и роспись с Русланом.
Это о многом мне говорит. Дядька и раньше был очень непримиримым человеком и волю чужую не принимал. Только волю старших, а теперь он сам старший и против него идти все равно что из семьи выбыть.
Наверно я действительно свихнулась и на дворе совсем не весна. Но в моей груди все поет и расцветает.
Супчики ему домашние варить и в больницу приносить, кормить с ложечки, хотя он сам прекрасно справляется с ложкой. Но левой рукой не удобно ведь, а правой ему некомфортно и болезненно, в травмированном боку отдает.
Ездить вечерами к нему и ночевать с его детьми.
Дома не появляться вторую неделю. Мама молчит выжидающе, наверно думает, что у дочери наконец личная жизнь появилась. Не знаю видела ли она мое смс про Мадину, но это отходит на второй план. В моей жизни происходят события поважнее.
Глава 44
Во время обеденного перерыва, как обычно, иду проведать “пациента”.
В палате его нет. Оставляю контейнер с разогретой едой на тумбочке рядом с его кроватью. Нахожу в у окна рекреации вместе с Михалычем, стоит опершись на костыль.
— Нос бы вправить тебе, косой.
— Да так сойдет.
— Так — не жених. Делов-то на пять минут. Чего упрямишься?
— Некуда мне женихаться.
— Чо эт? Парень ого-го еще! Корсет снимим, ножку подлечим твою и побежишь по дорожкам девок окучивать.
Не вижу лица Алана, но так и представляю как морщится. Михалыч такой, беспардонный, как скажет, так скажет. А уж выстоять — твое дело.
— Привет, Лен, тоже решила проведать нашего героя?
— Да, я за близких и родственников, — обнимаю себя, подходя ближе.
— Вместо сестры что ли? — улыбается Михалыч, хитро прищуриваясь.
Бровью не веду, манера разговаривать такая, я привыкла.
— Эк, родственников не вызвал? — обращается к Вахабову.
Коротко мотнув головой, он переводит задумчивый взгляд на меня.
— Тебе разве можно вставать? — обеспокоенно смотрю на Алана. Корсет еще не снимали.
— Надоело лежать, размять мышцы хочется.
— Не боись, под нашим присмотром, — подмигивает Михалыч.
— Ты хоть повлияй на него, Лен. Ему нос вправить бы. Косит же.
Окидываю взглядом Алана и пытаюсь не улыбаться. Он страдальчески пытается отвернуться. Но я уже вплотную стою к ним и отвернуться можно только к стенке, а это не очень то вежливо и ему приходится стойко терпеть. Мое присутствие в том числе.
— Не очень видно, я ничего не замечаю.
— Ай, нашел у кого спрашивать. — досадует Михалыч. — Слышал я как ты его обедами подкармливаешь.
Да уж, больница — это мини экосистема, здесь из одного отделения слухи переползают в другое с немыслимой скоростью даже для сарафанного радио.
— Служебный роман? — играет бровями коллега.
— Да просто помогаю по добрососедски, — как же нелепо звучит.
— Да знаем, знаем. Хотя почему служебный? Скорее роман с пациентом! — продолжает подстебывать.
Не знаю куда деть взгляд от стыда и смущения, натыкаюсь на проницательный взгляд Алана. Чувствую щеки горят ярким пламенем. С пациентом звучит еще хуже, чем служебный!
— Хорош, Михалыч, — жестко останавливает он.
— Хотя, это да, он же не твой пациент. Принципы врачебной этики не затронуты. Просто сестринское милосердие, да?
Алан давит на него тяжелым взглядом. Михалыч встрепенувшись, наигранно мажет взглядом по часам на запястье.
— Сори ребят, бежать надо, работа не ждет, — бодро сообщает, — А с носом не затягивай, Ты же сам врач, понимаешь чем чревато, нарушение дыхательной функции и так далее. Ко мне подойди как решишь, делов на пару минут.
Быстрым шагом он удаляется, оставляя нас вариться в нашей общей неловкости.
— Я обед принесла, — говорю чтобы чем-то разбавить эту смущающую ситуацию.
— Лен, — Алан усмехается, — может… — неверяще качает головой.
— Что? — в ожидании смотрю на него.
— Ты очень вкусно готовишь. И я очень благодарен за все. Теперь я обязан тебя отблагодарить. Как сестру, — добавляет.
Меня выносит это пояснение. Совсем не как сестру хотела бы я! Нужно же было ляпнуть про добрососедское, откуда оно у меня вылезло? Тоже мне родственница!
— Да я не ради благодарностей делаю, — заминаюсь. В голове кружат протесты, но ни одно не могу высказать вслух, язык не поворачивается. Какая же глупость!
— Иди сюда, сестренка, обниму, — тянет руку не занятую костылем ко мне и приобнимает за шею, целует в волосы как ребенка. Выкручиваюсь, губы кусаю.
Аас, это “сестренка”, режет по живому, очень болезненно.
— Извини, мне бежать нужно, к операции готовится, а я не обедала еще, — сбегаю от него.
Как сестру, сестру! — несется у меня в голове. А что ты хотела, Лена? Это ты лезешь к нему со своими супчиками, плечом, на которое можно положиться. С детьми посидеть!
Но я по-другому не умею!
Вот это хитровымудренное, женское, флирт, заигрывания — все это мне не свойственно. Я если скажу про свои чувства, то только в лоб. Но “брату” такое не скажешь! А как еще можно понять его слова, отношение как к родственнице.
Останавливаюсь, боже, прячу в ладонях горящее лицо. С чего я решила, что у нас что то возможно? Он же ни разу мне не сказал, что чувствует, что то
