долго ты намеревалась водить меня за нос?
Остолбенев, я молчу как рыба, не имея сил даже пошевелить языком. Тысячи раз я представляла этот разговор; думала, какие правильные слова сказать, когда Динар обо всём узнает. И вот, день "икс" наступил, а у меня речь пропала, будто я никогда и не знала, что это такое.
— Молчишь, да? — цедит через зубы Динар и, сжав пальцами бокал, раздавливает посудину до хруста.
— Господи, у тебя кровь, — прихожу в себя, как только вижу пораненную руку мужа.
Сбегаю в кухню, где хранится аптечка. Пока ищу нужные препараты для оказания первой медицинской помощи, сердце громко стучит, отзываясь где-то в висках.
Вернувшись в гостиную, подхожу к Динару, чтобы перевязать руку, но муж отмахивается от меня, как от назойливой мухи. Глазами сверлит, ровняя с красивым паркетом.
— Динар, нужно остановить кровь, — прошу я, не узнавая своего перепуганного голоса.
— Оставь это. Вот здесь, — прикладывает здоровую руку к груди, где громко бьётся сердце, — кровоточит намного сильнее. Ты даже не представляешь как!
Виновато опускаю глаза в пол. Делаю глубокий вдох и собираюсь с духом.
— Я хотела тебе обо всём рассказать ещё на острове, но не смогла.
— На острове, значит, — ухмыляется муж. — Ты ждала почти десять лет, чтобы сказать мне на острове! Ты себя слышишь, Алёна?
— Не кричи на меня, — обиженно поджимаю губы, потому что это впервые в жизни, когда Султанов повысил на меня голос. — Я боялась всё испортить… на острове.
Зарывшись лицом в ладони, Динар растирает кожу и шумно вздыхает.
— Десять лет, Алёна. Ты скрывала от меня дочь одну третью часть от своей жизни. Ты понимаешь, как это много?
— Понимаю. Но ты в этом виноват не меньше меня, — на мою реплику Динар вопросительно ведёт бровью и я продолжаю: — ты был женат, если забыл. А я боялась, что ты можешь отобрать у меня дочь.
— Забрать? — переспрашивает Динар и я киваю в ответ. — Алёна, ты за кого меня принимаешь? Я хоть раз дал тебе повод подумать, что способен на такой низкий поступок?
— Не знаю. Нет. Не помню, — пожимаю плечами. — И вообще, мне было тогда двадцать, Динар. Двадцать лет! Знаешь, это такой возраст, когда многие совершают ошибки. Откуда мне было знать, что ты не захочешь отобрать дочь и воспитывать её в своей семье по своим законам?
— Иншаллах, — бормочет Динар. — Я тебя замуж звал, дурочка. Я никогда не отказывался от тебя.
Не сдержавшись, выпускаю эмоции наружу. Потому что мне больно. Потому что воспоминания, как и разговоры, раздирают мою душу на лоскутки.
Да, я плачу. Не реву как раненая медведица, но поскуливаю, как побитая собака.
Динар заключает меня в объятия и притягивает к себе. Зарывшись ладонью у меня на затылке в густой копне волос, гладит кожу движениями вверх-вниз.
— Я любил тебя. Всегда любил. И никогда бы не причинил боли. Но ты, не задумываясь, вонзила мне в спину нож дважды. Что ты за человек такой?
— Прости, — вырывается из меня с хрипом. — Я совершила ошибку, да… И мне очень стыдно перед тобой.
Мы замолкаем. Динар продолжает меня обнимать, смиренно ожидая, пока я успокоюсь и перестану плакать.
Вдоволь наревевшись и промочив рубашку мужа насквозь, отрываюсь от груди Динара и поднимаю на него красные глаза.
— Откуда ты узнал про Юльку? Догадался сам?
— Подозревал, но когда дочка пришла ко мне с одной фотографией и прямо спросила, я ли это на снимке, сомнения достигли пика.
Поясняет Динар и я понимаю, о какой фотографии идёт речь. Однажды Юлька нашла в книге припрятанный снимок, на котором запечатлены мы с Динаром, и прямо спросила, её ли это папа на фотографии. Тогда я обманула дочь, ответив "нет". Но моя крошка — умная девочка и, видимо, сразу поняла, что к чему. Поэтому и пришла к Динару с фотографией.
— А видео, которые ты смотрел на ноутбуке, откуда взял? — спрашиваю, хотя заранее знаю ответ.
— Юля дала. Видишь, Алёна, какая ты трусиха. Десятилетняя девочка оказалась в сто раз смелее тебя, — говорит муж и я полностью с ним согласна.
Трусиха я редкостная. Возможно, это черта моего характера, а возможно, страхи родом из детства, ведь со стороны мамы всегда был строгий контроль и гиперопека. Получается, я просто не привыкла принимать серьёзные решения, чтобы не нести за них ответственность.
Хотя нет!
Самое важное решение я всё же приняла, когда узнав, что беременная, отказалась делать аборт. Мама тогда грозилась выгнать меня из дома, но я всё же сохранила свою кроху, о чём ни разу в жизни не пожалела.
19
Проснувшись утром, замечаю одетого Динара, склонившегося над дорожной сумкой. Тру веки и фокусирую взгляд на муже. Динар аккуратно складывает в сумку свои рубашки и брюки, а я спросонья совсем ничего не понимаю.
— Доброе утро, — обращаюсь к Динару и он поворачивает голову в мою сторону.
— Доброе, — отвечает как-то нехотя или мне так только кажется?
Поднимаюсь с кровати и медленной поступью приближаюсь к мужу. Остановившись у него за спиной, просовываю руки под подмышками и прижимаюсь щекой к месту между лопаток.
Динар напрягается. И я с замиранием сердца ожидаю его реакцию. Вчера мы вроде бы всё выяснили, расставили все точки над “и” и отныне не имеем никаких секретов друг от друга.
Скинув мои руки, Динар бубнит, что у него самолёт через полтора часа и нужно торопиться.
Обхожу мужа с правого бока и становлюсь к нему лицом. Смотрю на него взглядом прищуренных глаз, обиженно поджимая губы. Значит, не все точки над “и” были вчера расставлены, да?
— Ты куда-то уезжаешь? — спрашиваю, ощущая, как в груди волнительно стучит сердце.
— Да.
— Почему об этом я узнаю только сейчас?
Динар нехотя отрывает взгляд от дорожной сумки и переводит на меня. Смотрит из-под нахмуренных бровей, тоже чем-то недовольный.
— Не хотел вчера портить праздник нашей дочери, — на последнем слове его голос немного вибрирует и я глотаю противный комок, неожиданно подкативший к горлу.
— Получается, ты только вчера узнал о поездке, да?
— Да, — кивает и продолжает складывать свои рубашки в сумку.
Вырвав из его рук одну из рубашек не глядя отшвыриваю в сторону. Беру мужа за запястье, заставляя обратить на меня внимание.
— Динар, что происходит? Ты можешь со мной поговорить нормально, а не делать вид, что очень занят сборами? — требуя я.
Муж скашивает взгляд на рубашку, лежащую на полу. Ухмыляется.
— Ты помяла её, — кивает на рубашку.
— Да чёрт с ней, с рубашкой. Поглажу! —
