родила?
— Папа, не тупите, идемте знакомиться с малышкой.
«Папа» словно ударяет меня в солнечное сплетение. Вскакиваю, слыша за спиной вздох Тихона Сергеевича.
В палате пахнет антисептиком, лекарствами и… молоком.
Застываю на пороге, отпечатывая в памяти столь трогательный момент… На лице Алины — усталость, покой и бесконечное счастье.
— Иди к нам, — шепчет она.
Я подхожу, целую ее в потный лоб, потом в губы. Они соленые.
— Ты героиня, — хрипло произношу я. — Моя героиня.
— Перестань. Все женщины рожают.
И лишь потом я осмеливаюсь заглянуть в маленькое личико. Сонечка посасывает грудь Алины, сморщив крохотный носик, а ее ручка сжимает палец Али с невероятной силой, несвойственной столь маленькому существу.
— Здравствуй, доченька. Алька, кто там говорил, что будет сын? — бормочу я, едва касаясь детской щечки. — Мы тебя так ждали. Доча… Сонечка. Я убью любого, кто посмеет тебя обидеть.
— Доча, это твой папа. И он будет сам выбирать тебе женихов, — усмехается Алина.
* * *
Через несколько дней мы приезжаем в роддом на выписку. И поедем мы не в мою холостяцкую квартиру, а в новый, еще пахнущий свежим ремонтом дом на окраине города. Знали бы вы, как мы делали ремонт? Я поменял три бригады, торопил их в надежде успеть до родов. Тихон Сергеевич сначала ворчал, что «старые дубы кряжисты и не гнутся», но, в конце концов, согласился переехать с нами. Правда, с условием, что его сибирский особняк мы продавать не будем. Алинка обустроила комнату для него и частенько гостящих у нас мамы и Лии.
— Ура! Поздравляем! — кричит Лия, взмахивая ладонью.
После ее жеста из-за угла выскакивают «помощники» — фотограф и аниматор, одетый в костюм Босса-молокососа.
Улыбаюсь маленькой оплошности — скорее всего, Алька убедила всех, что родится мальчик…
— Красивая малышка, поздравляю, внучка. Теперь моя мечта сбылась, можно и… — грустно вздыхает Тихон Сергеевич.
— Дедушка, не говори так. Живи подольше, родной.
— Аленький, у меня для вас подарок, — подмигивает моя мама. — Дома вручу. И не удивляйся, это всего лишь ювелирный комплект.
— У меня тоже, — пожимаю плечами я.
— И у меня для тебя… Для вас всех есть подарок.
— А Сонечка тогда кто? Ну, ты даешь, внучка. Давид, едем уже или что? — ворчит дедуля.
Аля кивает, прижимая к себе спящую в розовом одеяльце дочку. Она удивительно спокойна.
— Дава, а в доме не пахнет краской? — спрашивает, когда мы сворачиваем на проселочную дорогу.
— Мы все проветрили, не волнуйся. В доме чистота и порядок. Лия украсила постерами детскую. Только не злись, — улыбаюсь я.
— И не подумаю. Мне кажется, она запала на Толю.
— На Карпова? Шутишь? Я убью его. Пусть только тронет ее пальцем, — хмурюсь я. — А я думаю, почему он такой счастливый в последнее время. Как начищенный самовар светится…
— Он хороший парень. И благодаря ему вы вернули заводу статус одного из лучших областных предприятий.
Она, конечно, преувеличивает… Завод воскрес, не спорю, но до звания лучшего предприятия ему далеко. Впереди — кропотливая работа над улучшением качества и наращивание объема продукции.
После ареста Егора я перестал опасаться за нашу с Алиной безопасность… Моя нервозность не лучшим образом сказывалась на работе. Он до сих пор сидит в СИЗО в ожидании суда, ему грозит пять лет за соучастие в убийстве Михаила и сокрытие преступления.
Его мама и сестра после развода Алины и Егора переехали в однушку на окраине города. Клавдия Ивановна пыталась повесить на Алину выплату алиментов на нее, плакала, заламывала руки, демонстрируя суду свою недееспособность… Ей даже удалось оформить инвалидность. Но Марков остался непреклонным. Алина купила для них квартиру из благородных побуждений, хоть и не должна была делать это…
На мое счастье, Филатов заставил Ольгу подписать документы на развод. Он познакомился с кандидатом в депутаты — молодым, перспективным мужиком и вознамерился женить его на Ольге. Ну, конечно, бесплодный муж вроде меня им оказался не нужен. О моей проблеме Ольга растрезвонила всем, мне даже не пришлось рассказывать Семену обо всех тяготах брака со мной… Он же так хотел внуков, а тут я… Конечно, он самолично сделал все, чтобы поскорее избавиться от родства с Галеевыми.
Мой отец живет один после развода с мамой. Общаемся мы редко.
Так что мы отделались малой кровью, не считая продолжающихся судов над Егором… Поженились тайно. Расписались в поселке, где жил Тихон Сергеевич. Без празднеств, фотосессий и свадебных нарядов… Я не был против, но Алина опасалась мести бывшего мужа…
Когда мы заходим в просторную, светлую гостиную, Алина просит всех помолчать минутку.
— Мои дорогие, у меня для вас подарок. И я не про Сонечку, а про… Дава, ты догадался, о чем я?
Мое сердце замирает. Я знаю, о каком подарке речь. Тот самый конверт, что она получила перед выпиской и упрямо прятала все эти дни. Конверт с результатами, которых я боюсь сильнее, чем Егора с пистолетом.
— Аль, не надо. Мне это не важно. Я уже отец. Вот она, моя дочь, — говорю я, а голос предательски дрожит.
— Алиночка, дочка… И я люблю тебя и Сонечку. Вы нам родные, — встревоженно произносит мама.
— Мне важно, — ее тон не терпит возражений. Она протягивает мне тонкий, невесомый конверт, который в моих руках становится тяжелым, как свинец. — Дава, я прошу тебя… Открывай.
Ненавижу конверт и дурацкую бумажку с результатами… Разве она что-то изменит? Я люблю эту девочку больше жизни уже сейчас и вижу в ней наше будущее. Что могут изменить какие-то цифры?
Но я смотрю в глаза Алины — ясные, полные любви и нежности — и медленно, будто в замедленной съемке, вскрываю конверт.
Строгие колонки, печати и строчка, на которую падает взгляд:
«Вероятность отцовства: 99,99 %»
В ушах стоит оглушительный звон. Комната плывет. Я не дышу.
— Это… ошибка, — вырывается у меня хриплый шепот. — Аль, у меня… Ты видела мои анализы. Как такое возможно?
— Американские ученые, помнишь? Тот самый единственный, строптивый сперматозоид, который решил поплясать вопреки всем традициям. В тот самый единственный час. Судьба, Дава. Ты же веришь в судьбу?
Я смотрю на цифры, потом на ее лицо, копошащуюся на ее руках Сонечку. И что-то в груди, годами сжатое тисками боли, сомнений и жалости к себе, с грохотом разламывается.
Ледяная стена, которую я выстраивал, защищаясь от надежды, рассыпается в прах.
Это моя дочь. Моя плоть и кровь. Чудо. Настоящее, необъяснимое, дерзкое чудо.
Слезы, которых не было ни в самые отчаянные минуты, ни в моменты ярости, сейчас подступают комом к горлу и катятся по щекам, горячие и
