но не сделал ничего. Кто ответит за то, что меня лишили ребенка? Вырвали и самым чудовищным образом обманули.
Слезы текут по ее щекам, от слов волосы на голове шевелиться начинают. Притягиваю ее к себе:
— Я думаю, будет честно сделать все по-закону. Пусть менты сами разбираются со всем. С фальсификацией, мошенничеством, подделкой документов, подлогом, хрен знает с чем еще.
— Но ведь и я была замешана в этом?
— В чем? В том, что тебя засунули в программу по защите свидетелей? Ты скрывалась добровольно. А вот он подсунул мне чужой труп, подкупил врачей, обманул тебя. Махинации, мошенничество, подлог. Его никто не принуждал к этому и не просил.
Ася больше не задает вопросов, и это хорошо, потому что говорить более подробно на данную тему я не буду.
Эпилог
Ася
Полгода спустя
Мне снова снится сон.
Мне снится человек из моего прошлого.
Он пришел, чтобы сделать мне плохо. Он хочет, чтобы мне было больно. Хочет обидеть моего сына. Отобрать его у меня.
Я лежу на больничной койке. Она ужасна. Я ощущаю каждый гвоздик и пружину своим иссохшим телом. Я не чувствую ни рук, ни ног, будто кто-то отрезал меня от жизни и я просто смотрю за всем со стороны.
Человек подходит к кювезу, в котором лежит мой малыш. Чужак тянет руки к нему, хочет забрать его у меня.
— Нет! — я кричу.
Но это мне кажется. На самом деле я едва шепчу.
Человек поворачивается ко мне лицом. Смотрит на меня с огромной любовью. Но в этих глазах есть нечто страшное… садистское.
— Не отдам! — кричу шепотом.
— Конечно отдашь, Асенька, — он улыбается мне своей шакальей улыбкой.
Я пытаюсь встать. Подвигать рукой, ногой или хотя бы пальцем, но ничего не получается.
— Нет!
— Боюсь, что я не спрашиваю у тебя разрешения, — он поднимает мою кроху и прижимает к себе.
Эй! Это мой сон. И тут главная я.
С усилием я отталкиваюсь от кровати и поднимаюсь. По полу тянутся трубки, датчики пищат, но я не слушаю — все мое внимание сосредоточено на мужчине передо мной.
— У тебя ничего не выйдет, Максим! — протягиваю руки и забираю своего малыша.
Этот сон снится мне стабильно каждые два-три месяца. Он больше не вызывает у меня панического страха, потому что теперь я уверена — никто больше не отнимет у меня сына. А если попытается, что ж… мне не жаль этого человека, потому что в живых он не останется.
Я тихонько переворачиваюсь на живот, целую Карима в бородатый подбородок, поднимаюсь и иду в комнату сына.
Эмир еще спит, и я поправляю на нем одеяло, глажу пухлую щечку. Он забавно причмокивает, и мое сердце сжимается от этой картины.
Я же так и не кормила его грудью.
Я не знаю, каково это, понятия не имею, что чувствует женщина, когда кормит.
Мне очень хочется забеременеть.
Мы с Каримом не обсуждали этот вопрос, но каждый раз, в каждый момент нашей близости он и не думает выйти из меня или воспользоваться защитой.
Так что, полагаю, он будет рад еще одному ребенку. Если я забеременею, конечно же.
Выхожу из спальни Эмира и замираю в коридоре. Тут висит большое зеркало, и я всматриваюсь в свое отражение. Волосы отросли до по лопатки, я вернула им родной цвет.
Но вот с формами беда.
Мне кажется, Карим возвел потребность накормить меня в культ. Но, к сожалению, как бы он ни старался, к своим прежним формам я так и не вернулась.
Исмаилов говорит, что ему плевать на это, но при этом настаивает на усиленном питании потому, что «сил смотреть на мои тощие коленки нет». Мясо наросло, конечно, но будто бы недостаточно.
Сегодня у Елены выходной, так что я решаю приготовить завтрак сама.
Становлюсь у плиты и жарю оладьи. Эмир обожает их, поэтому порадовать семью очень хочется.
Сильные руки оплетают меня и притягивают к себе. На моем лице тут же расцветает улыбка.
Карим утыкается носом мне в шею. А потом утыкается кое-чем другим в район поясницы.
— Карим! — выпаливаю я шепотом.
— Мхм, — отзывается он и прикусывает кожу на шее, — сама виновата. Могла остаться со мной и разбудить сладким поцелуем. Или растолкала бы меня. Я бы сам порадовал тебя сладким поцелуем. Вот сюда.
Пробирается пальцами в трусики.
— Что ты! — ахаю. — Эмир может выйти в любую минуту.
— Брось. Еще очень рано, а наш сын спит, как сурок, сама же знаешь.
Карим двигается пальцами, и я тихонько стону.
— Нет, ну это просто невыносимо.
Как пещерный человек, он утягивает меня в гостевую ванную комнату, запирает дверь. Усаживает меня на бортик ванной и… да… радует меня абсолютно пошлым и безумным поцелуем именно туда, куда и грозился.
Я давлю стоны, хватаюсь за стены. С полок валятся шампуни и мыло, но Карима это совершенно не останавливает. Он подхватывает меня за талию и толкает спиной в стену.
Врывается в меня одним мощным и быстрым движением, ловя губами мой вскрик. Двигается торопливо, будто боится, что меня могут забрать у него. Я вбираю его в себя полностью. Тая в его руках, распадаясь на части, зная, что с ним можно, что с ним не страшно.
Карим даже не пытается растянуть наслаждение — размазывает меня буквально за пару толчков, и у меня начинают трястись колени. Он кончает в меня, и вместе мы опускаемся на пол ванной комнаты. Дышим рвано, воздуха не хватает, но мы счастливо улыбаемся друг другу, спешно приводим себя в порядок и целуемся.
А потом завтракаем, кормя друг друга с рук, разговариваем о планах на день, украдкой смеемся.
Эмир выходит из спальни только через час. Страшно заспанный, с копной торчащих во все стороны волос.
— Оладушки! — кричит радостно и целует меня: — Я так их хотел! Спасибо, мамуля!
Каждый раз. Каждый раз, когда он называет меня мамой, сердце сжимается. Я не просила Эмира так называть меня. Просто однажды он позвал меня так, и я пришла.
Он долго хмурился и спрашивал, где я была. Смотрел на фотографии, замечая все больше сходства.
Конечно, мы придумали сказочную историю о том, что я болела и не могла приехать. Но вот я здесь и больше никогда не уйду.
Хорошо, когда ребенок маленький, ему все проще объяснить.
А вот со взрослыми сложнее.
Поначалу родители Карима думали, что он сошел с ума. Я понимаю их. Сложно было поверить в то, что я
