для того, кто это ценит.
Кольт изучал меня, пока я жевала.
— Трудно завести друзей, когда постоянно переезжаешь с места на место, да?
Я кивнула.
— Мои друзья в основном в сети. Не считая случайных личных встреч.
— А как насчет твоих родителей? — он задал вопрос осторожно, как будто подбираясь к возможной мине.
— Я редко их вижу. Может, раз в год. Они не очень хорошо восприняли исчезновение Эйвери.
Я чувствовала на себе взгляд Кольта, пока ела очередной кусочек запеканки. Но он не задал ни одного вопроса, просто ждал, пока я заполню тишину. Я оценила это мягкое давление. Было больше похоже на тихое приглашение рассказать больше.
— Мама ужесточила правила до предела, — продолжила я.
— В каком смысле? — мягко спросил он.
— Не хотела, чтобы я выходила из дома после наступления темноты, даже с друзьями. Хотела, чтобы я писала ей каждые тридцать минут. Не хотела, чтобы я съезжала.
— Это тяжело. Для вас обоих.
Отломила еще кусочек еды, не донеся его до рта.
— Я пыталась привлечь ее к терапии, но она отказалась.
— А что насчет твоего отца? — спросил Кольт.
— Он вроде как перестал жить вообще. Ходит на работу. Приходит домой. Ужинает. Следит, чтобы мама что-нибудь съела. Смотрит телевизор. И делает то же самое на следующий день. Я не виню его. Но я так не могла. Делать то, что хотела мама, только чтобы успокоить ее тревогу. Поэтому ушла.
Я перевела взгляд на Кольта, ожидая увидеть осуждение. Ожидала, что он сочтет меня стервой или еще хуже. Но вместо этого я нашла понимание.
Эти глубокие карие глаза смотрели на меня.
— Тебе нужно было выйти и жить.
Это был первый раз, когда кто-то действительно понял это. Эту потребность. Это отчаяние.
— Я чувствую, что должна жить за нее и за себя. Испытать все, что только можно, потому что Эйвери никогда этого не сделает.
На лице Кольта отразилась боль.
— Слишком много ответственности на твоих плечах.
— А на твоих нет? — спросила я. Эмерсон все еще была здесь, но изменилась под влиянием того, что с ней произошло.
— Я должен быть уверен, что этого не случится с другими людьми, — прохрипел он. — Помочь, если случится что-то ужасное. Но ты и сама знаешь.
Да. И это легко превратилось в навязчивую идею. Было интересно, как мы все справляемся с травмами: некоторые из нас так похожи, а другие отличаются как день и ночь.
— Я хочу, чтобы все они обрели голос. Все те, кто потерял свой.
У Кольта перехватило горло, когда он сглотнул.
— Мне жаль, что я не понял этого сначала.
Я приподняла бровь.
— Сначала?
Он усмехнулся, проведя рукой по лицу.
— Ладно, вообще. До недавнего времени. За последние несколько недель я прослушал больше эпизодов. Ты хорошо работаешь.
Я прищурилась и наклонила подбородок, чтобы посмотреть ему в глаза. В эти темные бездонные глубины.
— Законник... это что, комплимент?
Его губы дрогнули, и мне захотелось ощутить движение этой щетины под своей ладонью.
— Не будь жадиной, Хаос.
— Я люблю быть жадной, — подразнила я, и в моих глазах заплясали огоньки. — Так ты получаешь то, что хочешь.
В этих темных глазах вспыхнул огонь, напомнивший мне о моем любимом виски. Нашем любимом виски. А потом Кольт все испортил.
— Расскажи мне, что произошло прошлой ночью.
ГЛАВА 29
КОЛЬТ
Наблюдал, как свет уходит из ее глаз. Этот светло-голубой отблеск исчезал, как искра, догорающая на фоне ночного неба. И ненавидел себя за то, что стал причиной этого.
Я говорил себе, что это было необходимо. Требование. Долг. Но знал правду. Я увеличивал дистанцию между нами, расстояние которое было необходимо. Потому что поддаться Ридли было бы так же легко, как дышать. Позволить этой энергии, бурлящей вокруг нее, затянуть меня в себя и никогда не отпускать.
Она долго пила апельсиновый сок, успокаивая себя, создавая собственную дистанцию. Затем отставила стакан и встретила мой взгляд.
— Хорошо.
— Начни с самого начала, — проинструктировал я. — Где ты была до того, как пошла к мусорным бакам.
Ридли не торопилась, съедая очередной кусочек удивительной на вкус, яичной запеканки.
— Я работала всю вторую половину дня и до вечера. Съела кое-что из корзины для пикника, которую ты оставил. Кстати, спасибо.
Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я собирал этот подарок в качестве извинения. Но я испытал прилив удовольствия от осознания того, что ей это понравилось.
— Меньшее, что я мог сделать.
Ее губы изогнулись, и я понял, что улыбки Ридли редко были симметричными, как у большинства людей. Ее улыбки всегда были немного необычными, уникальными. Как и сама женщина.
— Это уж точно.
Я хихикнул, но быстро взял себя в руки, стараясь сосредоточиться на текущей задаче.
— Значит ты работала. Не видела никого, кто бы болтался поблизости?
Ридли проглотила еще один кусочек и покачала головой.
— В кемпинге заняты только одно или два других места, и я не встречала никого из отдыхающих, пока эта пара не нашла меня.
Я сам опросил ту молодую пару, и они не заметили ничего подозрительного, пока не нашли Ридли без сознания у мусорных баков, с Татер сидящей рядом со своей хозяйкой.
— И что дальше? — спросил я.
— Я убрала свои вещи в фургон и понесла мусор на свалку. Как раз когда закрывала один из баков, кто-то схватил меня сзади за волосы, а другой рукой взялся за горло. Я не видела его лица, даже когда он бил меня по ребрам.
Она говорила без эмоций, как будто объясняла этапы химической реакции, а не нападение, которое могло привести к ее смерти. Я понимал необходимость отделить себя от преступления, но ненавидел это отсутствие эмоций. Это совершенно не подходило этой женщине.
— Можешь определить какого он был размера? — спросил я.
Ридли на мгновение замолчала, перебирая воспоминания.
— Определенно выше меня. У меня было ощущение, что он крупный. Не массивный, но точно не тощий. — Она тяжело сглотнула. — Я пыталась сопротивляться, но он легко одолел меня, так что у него должны были быть мускулы.
Я стиснул зубы. Мне очень хотелось чтобы этот ублюдок узнал, каково это — быть бессильным, зависеть от чьей-то милости. И он поймет это, когда я запру его навсегда. Поймет, что его жизнь больше не принадлежит ему.
Я старался не выдать гнева — это было последнее, в чем нуждалась Ридли прямо сейчас.
— А что с его руками? На нем были перчатки? — Триша не нашла в фургоне никаких отпечатков, кроме отпечатков Ридли, поэтому мы
