лицом в его тёплый, пахнущий солнцем, травой и счастьем мех. Собака… Да, счастье пахнет ещё и собакой! За эти несколько дней я узнала столько нового о счастье, сколько за последние девять лет забыла о нём окончательно. И от этой нереально простой истины мне становилось и хорошо, и больно одновременно. Было ощущение, что я просыпаюсь от долгой эмоциональной спячки. Собакен вылизывал мне щёки, вилял хвостом, а я смеялась сквозь внезапно навернувшиеся слёзы. Слёзы счастья. Простого и такого человеческого.
Я чувствовала на себе тяжёлый, тёплый взгляд. Подняв глаза, улыбнулась, смахивая висящие на ресницах солёные капли. Дан стоял неподалёку, слушая, что говорил ему стоящий рядом мужчина, и смотрел на меня. Сейчас в его глазах не было привычной насмешки или хищного блеска. Было что-то другое… Что-то глубокое, почти нежное. Он видел то, что я так старательно прятала ото всех, даже от себя. Ранимую, глупую, плачущую от счастья девчонку, сидящую на земле в обнимку с собакой.
Мужчина кивнул мне, уголок его губ едва заметно дрогнул в подобии улыбки, и он снова повернулся к собеседнику. А я сидела на прохладной траве, обняв рыжего пса, и понимала, что проваливаюсь в эту бездну всё глубже. И дело было уже не только в диком желании, которое сводило с ума. Дело было в чём-то гораздо более страшном и необратимом.
Нет, нет, нет… Нельзя! Любить нельзя! Зима, да что же ты делаешь! Но у меня уже было ощущение, что мои сосульки тают, тают так быстро и неотвратимо. Кап, кап, кап…
И даже земля ушла из-под ног, вот как-то так неожиданно, и… Ох, мамочка дорогая!
Падение было таким неожиданным, что я с шумом выдохнула.
Чёрт! Нога за что-то зацепилась, и вот картина маслом: я лежу на земле, а по мне, радостно виляя хвостом, прыгает рыжее счастье, заливисто лая, считая, что только что началась какая-то новая игра.
— Твою мать! — сев на землю, оглянулась и чуть не заорала.
Да что же за день-пиздодень? Со мной реально что-то не так, иначе как объяснить то, что вот прямо сейчас я смотрела на то, как по земле медленно ползёт толстенный канат прямо мимо меня. Шшшш… А я аж до трясучки боюсь оглянуться и посмотреть, к чему именно привязан второй его конец. Почему? Да потому что задница зачесалась так, что дурно сделалось, а это значило только одно: Вы не ждали приключений? А они припёрлись сами.
Медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, я оглянулась и закатила глаза.
Мдяя… Если в жизни всё пошло по одному месту, то пошло именно ВСЁ! Дружным строем с песнями и балалайками. Открыв глаза, икнула и медленно выдохнула сквозь зубы вставший в груди колом воздух, глядя на то, как от земли, дрогнув, стал подниматься воздушный шар, к которому, собственно говоря, и был привязан второй конец каната. Скользнув взглядом по всей его длине, всхлипнула, понимая, что когда я состыковалась с землёй, зацепившись за «якорь», узел тупо соскользнул с мешка с песком и ву а ля…
Законы физики в действии! Шар, накаченный горячим воздухом, стал подниматься в небо, а я, как дура, сидела на жопке ровно и хлопала глазами, глядя на то, что натворила, прекрасно понимая, что по голове меня за это никто не погладит, а это значит…
Конечно, уже потом я себе очень часто задавала вопрос: на кой хер я это сделала? Хотя нет. Вот честно? Не задавала ни разу! Оглянувшись, я поняла, что ни Дан, ни его собеседник даже не видели, что произошло, а значит, у меня появился шанс исправить этот пиздец незаметно для всех.
— Чёрт, чёрт, чёрт! — подскочив с земли, я рванула вперед, уворачиваясь от радостно скакавшего вокруг меня пёселя. — Солнышко, — осторожно скидывая с себя его тяжёлые лапы, бубнила я, не сводя взгляда от медленно поднимающегося шара, — мы с тобой поиграем, вот правда-правда. Сейчас я быстренько шар поймаю, и мы с тобой поиграем.
Подлетев к корзине, я ухватилась за её край двумя руками, подтянулась рывком вверх, абсолютно забыв про все правила и физики и вообще чего бы то ни было. И естественно, когда вес моего тела пришёлся на один край корзины, она дала резкий крен, а я, с приглушённым воплем, кубарем болтыхнулась вниз головой на дно этого цеппелина, мать его, так пребольно приложившись макушкой о сундук, стоящий на полу.
— Да ёб твою мать! Соболь, какого хера?! — Громкий крик. Причём такой реально злой.
Ой-ёй!
— Стэфка!
Икнув, я кое-как приняла сидячее положение, забиваясь в угол, обхватывая трещащую голову руками, пальцами ощупывая шишак, наливающийся на макушке с такой себе приличной скоростью. Пальцы были мокрые и липкие. Поморщившись, поднесла ладонь к лицу и тихонько вздохнула. Кровь. Пичалька. Ну почему я такая невезучая, почему за каждой жизненной печенькой в мою жизнь тут же прилетал бумерангом полный звездец? Слёзы навернулись на глаза моментально.
— Ненавижу! — сквозь зубы прошипела я, зло размазывая их по лицу кулаком. — Ненавижу!
Да что б тебя!
Я не слышала ни криков внизу, ни того, что Дан меня звал. Зато резкое движение корзины с сумасшедшим её креном заставило меня завизжать дурниной, упираясь локтями, ногами в её стенки, распериваясь, как корова в бомболюке. А тряска продолжалась, рывками, раскачивая корзину так, что меня уже безбожно мутило. Но даже зажать рот рукой не представлялось возможным, поэтому я просто закрыла глаза и дышала, хватая воздух открытым ртом, мечтая тупо сдохнуть.
Я даже не сразу поняла, что корзина, жёстко мотыльнувшись в последний раз, наконец перестала шарахаться из стороны в сторону, что бешеная болтанка прекратилась, а меня окутывает тепло, что чьи-то большие горячие ладони отдирают мои пальцы, побелевшие, скрюченные до боли, от ротанга, что они скользят по моей спине, согревая моё трясущееся тело, а мягкие шершавые губы собирают слёзы со щек.
— Киса, тссс... — Тихий срывающийся шёпот, тяжелые удары сердца под моей ладонью, и его запах. Сильный и терпкий, забивающий мои лёгкие. — Всё хорошо, детка. Всё хорошо.
Он баюкал меня в своих руках, как маленькую девочку, успокаивая, согревая. И я вдруг разрыдалась. Да что такое-то? Моя стальная пружинка лопнула с тоскливым тонким бздыньком. И сил не осталось. Вот совсем. Хотелось чего-то такого, что...
Подняв голову, я посмотрела на него сквозь пелену слёз и, закусив губу, тихонько прошептала, всхлипывая, краснея, как помидор.
— Поцелуй меня... По-настоящему. По-взрослому.
Он замер на мгновение, его тёмные глаза, полные тревоги и злости, смягчились. Пальцы, сжимавшие мои плечи, разжались, коснулись моей щеки, обведя линию
