скулы, подушечками стирая свежие следы слёз.
— Безумие, — прошептал он, и в его голосе не было насмешки, только какая-то усталая нежность. — Сумасшедшее безумие... Я чуть не тронулся от страха. Сроду ничего не боялся, а тут... — Он обхватил мою голову ладонью и прижал к себе, я слышала, как он дышит, тяжелыми рывками, шумно. Его грудь ходила ходуном, постепенно успокаиваясь.
— Дан... — Выдохнула я, поднимая голову. — Пожалуйста.
А потом весь мир сжался до его глаз, а я оглохла, даже, наверно, ослепла, потому что ничего не видела и не слышала, кроме него. Его черного космоса, стука его сердца под моей ладонью. Больше ничего. Мир просто исчез. Был и не стало. Остались только его губы на моих губах и его поцелуй. Но это был не тот поцелуй, из тех, к которым я привыкла — не захват, не наказание, не игра. Этот был совсем другим, не похожим ни на один из тех, что "ДО", он был... Ммм... Как сахарная вата, которая тает на губах, оставляя только нежный вкус и сладость на липких губах.
Его губы были тёплыми, мягкими и бесконечно нежными. Они не требовали, а просили. Они не владели, а утешали. Это был поцелуй, который смывал весь испуг, всю боль. Мои пальцы путались в его волосах, я вжималась в него всем телом, безмолвно умоляя о большем, желая этого самого большего вот прямо сейчас. И было плевать на всё. Потому что сейчас был только он. Его вкус. Его дыхание, смешивающееся с моим.
— Я хочу... — Выдохнула я ему в губы, на секунду разрывая пелену этого угара, чтобы нырнуть в него ещё глубже, достать рукой до самого дна.
— Твою мать! — Рявкнул он, поднимая руку, хватаясь за край корзины, поднимаясь с пола одним резким движением, удерживая меня одной рукой, ставя на ноги и разворачивая спиной к себе, вжимая в каменное тело.
— Дан... — Простонала я, безумными глазами глядя вниз, на землю, которая уплывала всё дальше и дальше.
— Руки на корзину. — Хрипло прошептал он, наклоняясь, прикусывая зубами мочку моего уха, бедром вклиниваясь между моими ногами, раздвигая их в стороны. — И не шевелись, маленькая, распутная дрянь...
Язык коснулся шеи, проводя бьющую током линию до ключицы. Я откинула голову и застонала, низко, протяжно, бесстыдно. Вот сейчас, ведь правда? Правда?
Глава 37
Когда весь мир у твоих ног, когда разум разлетается на куски, а сердце несётся вскачь, как ополоумевшее, когда на свете нет ничего важнее и главнее сильных рук, хриплого голоса, который шепчет такое, что пот по коже и воздух разрывами в лёгких, когда коматозит так, что побелевшие пальцы начинают вырывать кусочки обшивки, а ты сгораешь в открытом пламени чувств и ощущений. А у меня в голове вертолёты. Перед глазами белые мухи, под ногами уплывающая земля.
— Дан… — боже, это даже не голос, это предсмертный хрип, разрывающий грудную клетку. — Пожалуйста…
— Тсс… — тихий рык, от которого пламя разгорается только сильнее. — Заткнись, Стэф, закрой глаза и держись.
Ооо… Я закусила губы до боли, всхлипывая, сходя с ума. Не понимая, чего мне ждать. А он…
Чёёёрт. Темнота опустилась внезапно, заставив меня задрожать. Он завязал мне чем-то глаза. Открыв их, с шумом выдохнула, так как тьма стояла кромешная. Ни один лучик солнца не проникал через плотную ткань. Уффф…
— Какого, мать его…
Ащщщ… Прохладные пальцы коснулись шеи и повели вниз. Мамочка! Я не видела ничего, но все остальные чувства обострились настолько, что я взвыла, выгнувшись от простого прикосновения. Волоски встали дыбом, когда сильные мужские руки стянули с меня курточку и медленно проникли под футболку, обхватывая грудь, пощипывая стоящие колом, ноющие от тянущей боли соски.
— Ах… — выдохнула я, когда…
Да что же он творит, руки, отпустив край корзины, рванули вверх, прикрывая голую грудь, когда одним движением этот очень нехороший товаааарищ капитааан стянул с меня футболку, под которой не было ничегошеньки, кроме моих титек.
— Дан, — взвизгнула я, очумев от того, что он сделал, пытаясь найти и поймать пальцами чёртову футболяо. — Какого… Увидят же!
— Угу. — хмыкнул он, обжигая своим дыханием ухо. — И, скажу я тебе, кукла, это охеренное зрелище. Руки на корзину!
Адреналин в чердачок шарахнул так, что подкосились ноги. Я хватала воздух ртом, меня кидало то в жар, то в холод, и было глубоко по фиг на то, что он делал. Все мысли были только о том, что я сгорю со стыда, когда корзина приземлиться, и я увижу всех тех, кто пялился на мою грудь.
— Руки!
Мои ладони безвольно соскользнули с ноющей груди, трясущимися пальцами я вцепилась в борт корзины и тихонько заскулила.
— Тебя нужно наказать. — шептал он мне на ухо. — Наказать очень, очень сильно… — ох, мамочка моя. Насколько сильно?
Я задыхалась от его слов, от тех картин, что так услужливо рисовал мозг. Таких влажно-развратных, хоть из штанишек выпрыгивай.
— Ты была очень плохой девочкой, — продолжал гадский гад, творя внизу что-то такое, что я замирала. Даже дышать переставала, стараясь понять, что он там делает. А ещё те люди внизу. Ох, божечки мои. — Ты обещала быть послушной, и что? Тц! Дядя Дан очень испугался, а когда дядя Дан боится, то становится злым.
Его язык скользнул вдоль шейных позвонков. Злым? Ох ты ж боже мой! Насколько злым?
Его пальцы терзали мои соски, ладони скользнули вниз, и я отчётливо услышала звук расстёгиваемой молнии. Мужские руки нырнули прямо в трусишки, которые были уже…
— Ммм, какая распутная киска. — На выдохе, поднимая каждый волосок и разгоняя букашек, мать их ити, прямо под кожей. — Очень, очень грязная. Мокрая, распутная, котя.
Ещё ниже, туда, где уже потоп, где, и я это знаю точно, даже джинсики мокрые, потому что как только он сказал «киска», я, по-моему, кончила. Шевельнув бёдрами, совсем чуть-чуть, тут же словила отголосок волны экстаза, слабенький, но всё же. Да, так и есть, кончила, а…
— Ох! — палец с нажимом провёл между припухшими складочками, добираясь до твёрдого пульсирующего комочка.
— Хочешь меня? — Я слышала его низкий, густой, как патока, голос, но не понимала, что он от меня хочет.
Ещё одно прикосновение, от которого я выгнулась, упираясь макушкой в каменную грудь. Непонятные булькающие звуки, от которых эта самая грудь заходила ходуном, а у меня в горле всё пересохло.
— Дан… — мои бёдра раздвинулись ещё сильнее.
Я даже присела, чуть разводя колени в сторону, не понимая, то ли я пытаюсь уйти от этих безумных прикосновений, то ли стараюсь насадиться на эти
