Рома бы не стал. Рома бы просто отломил. Глупо, резко, как себе, так и мне. И в этом был какой-то вкус. В этом была живость и честность, которых мне недоставало.
Я помнила, как он плевался сквозь свои странные ругательства, если обжигал язык кофе.
И это было забавно. Это было… настоящее.
А тут будто макет жизни. Удобный. Бесцветный.
День девятнадцатый
Макс принес утренний кофе, аккуратно поставил чашку на прикроватную тумбу. На подставку. Его пальцы никогда не дрожали. Его поцелуи были мягкими и безжизненными.
Секс с ним был тихой игрой в любовь. Без запаха, без крика. Пластмассовый.
Я закрывала глаза и представляла другого. Хриплое дыхание, зубы на ключицах, дерганый выдох после грубого рывка. Я цеплялась за простыню, чтобы не вырваться из-под него, из этого липкого, вежливого соприкосновения.
День двадцать третий
Я смеялась за ужином в ресторане. Громко, так, что тряслись плечи, руки, идеально уложенные локоны. Макс решил, я оживаю.
На самом деле, умирала. Каждая вспышка смеха сдирала кожу с груди, вскрывала нутро, будто консервную банку. Я отдавалась этому истошному смеху всем телом и разумом, позволяла подергивать меня, оглушать, только бы не чувствовать ничего кроме.
День двадцать шестой
Не выдержала. Выскользнула посреди ночи из квартиры в пальто поверх пижамы. Снег кусал щеки, лип к ресницам.
Я брела по заснеженным дворам без цели. Только бы не останавливаться, только бы чувствовать что-то под подошвами.
Купила дешевое вино в круглосуточном киоске. Открыла зубами, глотнула жадно. Пойло резануло горло, обожгло желудок. И только тогда я поняла: еще живая.
Села на бордюр. Под ногами трещал лед.
Я смотрела на окна чужих квартир и думала, что он где-то там, дышит. Спит.
Может быть, тоже ищет мой силуэт в темноте…
День двадцать девятый
Я научилась ходить по квартире не цепляясь взглядом за пустые углы.
Научилась целоваться с Максом, не ощущая привкуса омерзения.
Но иногда, клянусь, слышала шаги за дверью. Будто он, наконец, пришел за мной. Открывала: никого.
И вот я стояла перед зеркалом в ванной. Такая привычная, такая чужая.
Новая прическа. Свежий маникюр. Стеклянная улыбка.
Я задушила в себе ту девочку, что поверила в его любовь.
Но выцарапать его из себя так и не смогла…
Эпизод 31.А я все искал ее запах в промерзшем воздухе января
Рома
День первый.
Плелся домой. Там еще осталось немного ее. На простынях, на подушках, что пахли ее теплыми висками и нежной шеей. Я хотел этот запах. Знал его наизусть, знал, что разорвет нутро к чертовой матери.
Я не успел сунуть ключ в замок, как дверь нырнула внутрь. Яна смотрела на меня из коридора. Улыбнулась даже.
— Я ужин приготовила.
Я ввалился и быстро разделся. Квартира выглядела иначе. Пахла иначе. Хлорка?
Я на секунду застыл и бросился в комнату.
Кровать застелена. Форточки нараспашку.
Дернулся и сорвал плед с дивана.
— Я сменила белье на чистенькое. Хорошо будет спаться.
Сука. Сука. Сука.
Сдавил плед пальцами.
Она выгнала из моего дома даже ее запах.
Варя будто ускользала от меня снова и снова. Я бежал со всех ног, но оставался на месте.
Я едва сдержался, чтобы не завопить. Не хотел пугать Яну. Повернулся и обессиленно опустился на край дивана. Потер лицо в какой-то беспомощности.
Это все? Вот так закончится?
— Ее больше нет, — Яна села на колени на пол у моих ног. Я вскинул глаза. — Она и не нужна тебе, — погладила мои щеки. — Теперь, когда мы ближе, ей не нужно заменять меня. Никому не нужно. Только ты и я.
Желание завыть усилилось.
— Пора отпустить ее. Отпусти, мой хороший, — она гладила и гладила мои щеки. Я уже перестал чувствовать их. Не хотел чувствовать. — Я очень тебя люблю.
Она смотрела в мои глаза с надеждой. Ждала, пока привычно отвечу тем же. Ждала, пока я молчал. Ждала, пока я пытался не заорать. Ждала, пока наращивала слезы.
Заснул в одежде, обняв подушку, как обнимал ее: намертво. Проснулся от того, что сердце пиналось в грудной клетке, будто кто-то изнутри кулаком херачил: «вставай, ищи ее, тупой ублюдок!»
А где искать? Где, мать его, искать?
Она испарилась. Растворилась, как иней на горячем капоте.
День четвертый
Яна осталась у меня. Хер знает, зачем. Я не гнал. Мне было насрать, если честно.
Она ходила по квартире как привидение, а я — как труп, который еще дышал, но уже вонял изнутри.
Я гнил от безнадежности, я разлагался.
Она слабо улыбалась. А я слышал, как в голове скрежещет металл, будто тормоза рвутся на повороте.
Не туда свернул, Рома. Сбил сраную жизнь насмерть.
Иногда она прижималась ко мне ночью.
Тихо, как кошка.
Тело к телу.
А я — пустой.
И все, чего хотел, найти ее. Или тихо сдохнуть.
День седьмой
Я смотался в Тверь, к ее подружке. Это была моя последняя надежда.
Стоял в дверях, как попрошайка. Обувь была измазана солью и грязью, в висках стучало.
— Ты знаешь, где она? — голос сорвался, будто я по раме ключом скрежетнул.
Девчонка в смешных очках посмотрела с жалостью. Она поняла все сразу. Замялась, припала плечом к дверному косяку.
— Я думала, она с тобой укатила. Не звонила больше, — она помолчала немного. Расстроилась, видно было. — Зайди, я отдам твои вещи, раз пришел, — ее глаза немного потеплели. Наверное, выглядел я жалко и отчаянно.
Я как дикарь хищно осмотрелся в поисках следов ее присутствия. Не знаю, что хотел найти. Что-то про нее.
— Это ж твое вроде? — сложила на диван стопку моих шмоток. — Сейчас пакет принесу, — она вышла за дверь. Я не видел: уперся шальным взглядом в резинку для волос, что выпала из свитера. Дернулся в рывке, схватил ее из-под стула, прижал к лицу. Ей пахнет. Твою мать.
Я подыхал.
Всунул в карман перед тем, как девчонка вернулась.
Провела меня до двери.
— Слушай, — она заставила меня обернуться. Встала и ковыряла ногтем облупившуюся краску на двери ванной, пока я натягивал ботинки. — Варя, она… хорошая. С виду такая дерзкая, а так… ранимая, — она лепетала себе под нос. Я смотрел на ее вязанные цветные носки, в которых смущенно шевелились пальцы. — И ты что-то да значишь для нее. Она тут без тебя… загибалась, — подняла глаза и шмыгнула носом. Хорошая девчонка. — Ты ей… нужен. Пожалуйста, только не обижай ее. Пожалей ее, если вдруг решишь сделать больно…
У меня глотка слиплась. Так
