спинку дивана, но бандит гораздо сильнее. Пробую скрыть наготу бесполезными теперь полами рубашки.
— Да успокойся ты! — рявкает бандит. — Ссадины твои обработать надо.
Сглатываю противный комок. Только сейчас вспоминаю про ободранные ладони и коленки. На последних, кстати, много запекшихся следов крови. А пара ссадин до сих пор кровоточат.
— Сиди и не дергайся, — командует Тагир.
Только теперь понимаю, что у него в руках — маленький пузырек с прозрачной жидкостью.
— Что это такое? — робко спрашиваю.
Я очень боюсь боли, и мне не хочется испытывать сейчас нечто подобное.
— Просто спирт, — сухо отвечает и протягивает пузырек ближе к моим коленям. — Или тебе нужно не просто? Виски? Коньяк?
Пытаюсь одернуть ногу. Понимаю, что будет больно щипать, если полить рану спиртом. А Тагир явно это и вознамерился сделать.
При этом, заикаясь, проговариваю:
— Н-нет. Не нужно.
Мужчина быстра хватает мою ногу за голень, легко обхватывая ее крупной ладонью полностью. Обжигает прохладную кожу. Подтягивается к себе вместе со мной. И фиксирует словно тисками. Не вырваться. Разодранная рубашка, после того, как Тагир меня немного протащил по дивану к себе, задирается.
— Правильный ответ. Алкоголь тебе не нужен, — очень серьезным тоном произносит мужчина. — Пьяных баб терпеть не могу.
— Ай! Сссс! — вскрикиваю и щиплю я, как только струя из пузырька обливает одну из первых ранок на моей ножке.
— Тише. Разве это боль? — усмехается Тагир. — И кричать нужно подо мной. И не от боли. Но ты еще успеешь.
Взгляд в этом полумраке истинно черных глаз. Мрачных и молчаливых. И в темных огоньках, гуляющих там, скрывается опасность. Опасность для меня.
Тагиру даже не нужно прикасаться ко мне, чтобы я могла ощутить его близость. Жар его рук. Мощную ауру, что забирается под кожу.
И я понимаю — никакая одежда не спасет. Не сможет защитить тело. Если Тагир чего-то захочет — для него не будет преград. Ни единой.
Даже папа его боялся. А он не боялся почти никого. Но я хорошо заполнила тот день, когда мы встретились. Когда я даже не дышала, а мой отец сидел с идеально ровной спиной и четко произносил каждое слово.
А потом я несколько дней не могла нормально спать…
Тагир промакивает ранку салфеткой из бинта. И переходит к следующей. При это ему для удобства приходится перемещать свою ладонь, которой он удерживает мою ногу. Перемещать выше.
После очередной ранки она скользит по внешней стороне бедра, заставляя мои ноги раздвинуться. Чтобы был доступ к ссадине на внутренней стороне, чуть выше колена. Понятия не имею, каким образом она там появилась.
Но самое страшное, мне приходится находиться перед мужчиной в очень откровенной позе. Сдвинутую и частично застрявшую под телом ткань рубашки не удается натянуть на грудь. Лишь, частично. А меж расставленных бедер Тагиру предстают складочки, обтянутые белыми тоненькими хлопковыми трусиками.
И мужчина так близко склонился, обрабатывая мои ранки, что я ощущаю его дыхание этими складочками.
Сопротивляться не выходит. Меня сковало всю. Точно невидимые веревки оплели тело и все туже затягиваются, как и сильнее сжимается что-то внизу живота. А по телу расползаются непривычные мурашки.
— У, тебя, феечка, дивно нежная кожа на бедрах, — заключает Тагир. — Сразу видно, всю жизнь провела в розовой комнате под заботой нянечек и прислуги.
Я почему-то судорожно вздыхаю.
Мужчина хочет еще что-то сказать, но вдруг с удимы доносится пронзительный собачий лай. Пес лает так громко, что у меня появляется дрожь в теле.
— Кого там принесло? — ругается Тагир.
Ему приходится отстраниться и освободить мое личное пространство.
Глава 7
Есения
— Наверх поднимись, — холодно командует он мне. — И не высовывайся, пока я не приду.
Мои глаза почему-то наполняются слезами. Вспоминаю свое детство, когда папа так же заставлял меня скрываться в своей комнате, когда принимал гостей.
И я понять не могу, что сейчас задевает больше: воспоминания о том, что его больше нет, или необходимость даже после его смерти прятаться за закрытыми дверями.
С другой стороны, даже до Тагира все, что я делала — в свободное от работы время сидела в подсобке. Никуда не ходила, не встречалась с друзьями. Потому что те оказались не друзьями вовсе, стоило мне только потерять свой статус.
Я осталась совсем одна, и мне было страшно.
И сейчас мне страшно.
За воротами этого лесного дома — тьма и опасность. И, скорее всего, я струшу сбежать отсюда.
— Живо! — слышу резкое от Тагира, когда он замечает, что я не спешу выполнять его приказ.
Приходится подняться с дивана.
Запахиваю на груди половинки разорванной рубашки. И мне становится хоть немного, но легче.
Тагир усмехается.
Он в последний раз бросает на меня свой темный взгляд, а затем направляется к выходу. Я же бреду к лестнице, ведущей на второй этаж.
Пока поднимаюсь по ступенькам, над головой постепенно загорается свет, реагируя на мои шаги. А затем тут же выключается, оставляя позади лишь мягкий полумрак гостиной.
Кто бы там не приехал к хозяину дома — мне не интересно. Вряд ли визит хоть как-то меня касается. Даже любопытство дремлет где-то внутри и не просит затаиться у края лестницы и наблюдать за происходящим внизу.
Хотя, возможно, мне было бы полезно. Сейчас любая информация важна, если хочу сбежать отсюда.
С другой стороны, после того случая, когда я, будучи еще подростком, разглядывала через щелочку Тагира, больше не хочется этого делать.
У меня пробегают мурашки от воспоминаний, когда в голове вновь всплывает его тогдашняя фраза: «Пусть останется». Он будто приговор мне ей подписал. Самый настоящий. И теперь я это как никогда понимаю.
Заглядываю в первую попавшуюся дверь.
Это спальня Тагира. Я ее сразу узнаю. Здесь все пропитано его аурой. Ее можно ощутить, даже закрыв глаза.
Бросаю взгляд на кровать, и тут же что-то сжимается внутри меня.
Неужели, между нами все случится? Здесь…?
Я стараюсь отогнать эти мысли, но непривычный дискомфорт между ножек не позволяет как-то переключить мозг. Решаю посмотреть, что там вообще происходит, и с опаской провожу пальцами по натянутым на промежность трусикам.
— Ооох… — вырывается у меня.
По телу будто ток проскальзывает. Словно я нажала невидимую кнопку и запустила этот процесс.
Тут же спешу убрать пальцы.
Их кончики оказываются влажными — так сильно пропитались трусики.
— Это ничего не значит, — говорю сама себе. Мне просто страшно, вот и реагирую на все. Организм так защищается.
К тому же, мне все в новинку… чтобы кто-то касался так нагло и интимно.
Но все же легкое разочарование
