все. И вдруг комок подкатил к горлу. От этой простой детской прямоты.
— Я не грустная, солнце мое. Я просто… думающая. Но с тобой и Лабубу думается веселее, — улыбнулась я, щекоча ее. Она захихикала в голос, и на секунду тяжесть в плечах действительно стала легче.
Когда мы, нагруженные пакетами, наконец ввалились в нашу маленькую прихожую, меня встретил знакомый, уютный хаос. Пахло детским кремом, супом и… свежими пряниками.
— Мама! Мы дома! — крикнула я, сбрасывая обувь.
Из кухни высунулась улыбающаяся мама. На ее фартуке красовалось пятно, очень похожее на морковное пюре, а в руках она держала ложку.
— Наконец-то! — выдохнула она с облегчением. — А то у меня тут один товарищ объявил забастовку. Отказывается есть кашу, требует исключительно ложку побольше и песни погромче.
За ее спиной, в своем стульчике, восседал Сереженька. Щеки размазаны кашей, в кулачке зажата погремушка, а глаза — мои собственные, серые и настороженные — смотрели на меня с немым укором. Увидев меня, он хлопнул ладошкой по столику, и каша брызнула во все стороны.
— Ма-ма-ма-ам! — произнес он четко и требовательно.
Это было привычное слово, которое он произносил, когда видел меня. Вся усталость, весь сегодняшний позор и гнев — все разом улетучилось. Я бросила пакеты, подбежала и прижала его, липкого и пахнущего молоком, к себе.
— Он целый день тренировался, — улыбнулась мама, вытирая руки. — Тебя ждал.
В эту секунду что-то щелкнуло. Не в голове. В сердце. Резко и болезненно. Это была не просто радость. Это было осознание хрупкой, нерушимой связи. Той самой, которую кто-то непонимающий может назвать «прицепом». Той, за которую можно и нужно сражаться.
Я держала Сережу, слышала, как Катя в гостиной уже разговаривает с телевизором от имени Лабубу, чувствовала мамино спокойное присутствие на кухне. И в этой моей крошечной, шумной, идеальной вселенной вдруг снова возникло чужое, резкое воспоминание. Не хамский голос Артема. А тихий, уверенный голос, сказавший Семенову: «Исчезните. И чтобы я больше никогда не видел ничего подобного.»
Я замерла, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Почему оно заколотилось именно сейчас? Почему этот образ — темный пиджак, прямая спина, жесткий взгляд — ворвался сюда, в мое самое безопасное место?
Мама, словно почувствовав перемену, обернулась.
— Оля? Что-то случилось?
Я покачала головой, целуя Сережу в макушку.
— Нет, мам. Все в порядке. Просто… — я искала слова, глядя в окно, за которым сгущались вечерние сумерки. — Просто сегодня был странный день. Один человек… очень странно меня защитил.
И тут зазвонил телефон. Не тот, детский, со Смешариками. А мой личный. Незнакомый номер.
Я передала Сережу маме, с предчувствием взяв трубку.
— Алло?
— Ольга? Это Петр, заместитель Ярослава Викторовича, — прозвучал в трубке официальный, слегка взволнованный голос. — Мы с вами встречались сегодня… Извините за звонок после работы, но возникла срочная ситуация. Не могли бы вы… вернуться в магазин? Сейчас. Ярослав Викторович просил передать, что это… очень важно. И что вам лучше взять с собой сменную одежду.
Я замолчала, глядя на маму, на детей, на теплый свет кухни.
— Сменную одежду? — переспросила я тупо. — Что случилось?
В трубке послышался вздох.
— Произошел… инцидент. С системой пожарной безопасности в вашем отделе. Вода. Много воды. Ярослав Викторович лично на месте, он… — Петр снова запнулся, — …он сказал, что весь товар в воде и только вы сможете во всем этом разобраться.
Глава 6. Его взгляд был устремлён прямо на меня
Звонок оборвался, а в голове застучал молоток одной-единственной мысли:
«Не могу. Я не могу туда ехать».
Я обернулась.
Мама, не отпуская Сережу, смотрела на меня с немым вопросом. Катя выбежала из комнаты, таща за ухо Лабубу:
— Мама, мы будем смотлеть мультики?.
За окном уже стемнело, в стекле отражалась наша теплая, уставшая вселенная. Ехать обратно в город, на другой конец, в этот холодный, огромный магазин... Тело кричало от протеста. Мышцы ныли, веки слипались.
«Они справятся без меня, — пыталась убедить себя я. — Там целый штат. Мерчендайзеров полно.
Но тут же, холодной змеей, подполз другой, более страшный довод. Голос Ярослава Викторовича, звучащий в памяти беззвучно, но отчетливо:
«Направьте этот характер на что-то полезное для магазина».
А если не поеду? Если проигнорирую срочный вызов, особенно когда «очень важно»? Когда сам директор на месте? Тот самый, который сегодня видел мой «героизм» и неуважение к Артему. Первой мыслью будет: «Ненадежная. Неблагонадежная. Семья всегда важнее работы».
Ипотека!!!
Эта цифра, которая висела над нами дамокловым мечом каждый месяц, будто шевельнулась, наклонилась пониже. Без этой работы... Без даже этой скромной, но стабильной зарплаты... Мы продержимся месяц, от силы два. Потом — долги, звонки, страх. А дети...
— Мам, — голос мой прозвучал хрипло. — Мне... надо ехать. На работу. Кажется, у нас ЧП.
Лицо мамы стало печальным, но не удивленным. Она лишь вздохнула, прижала Сережу крепче.
— Езжай, дочка. Мы тут справимся. Катюша, идем, я тебе сказку расскажу особенную, про принцессу и дракона!
— Мама тоже пойдет? — спросила Катя, цепко хватая меня за край кофты.
— Мама — супергерой, — сказала я, целуя ее в макушку, чувствуя, как внутри все обрывается. — Она быстренько победит потоп. И совсем скоро вернется.
Дорога назад в «Уют» была сном наяву.
Я мчалась по темным улицам, в голове роились кошмарные картины: затопленные залы, миллионные убытки, мое увольнение одним махом. Свой отдел... если вода хлынула там, где стоят дорогие душевые кабины и эксклюзивная сантехника... Меня выгонят даже без выходного пособия.
Подъехав к служебному входу, я увидела непривычное оживление. Горел свет, стояло несколько машин. В животе все сжалось. Значит, правда, все серьезно.
Я толкнула тяжелую дверь на склад — и замерла на пороге.
Картина, открывшаяся мне, была одновременно хаотичной и организованной. Пол, действительно, блестел лужами и мокрыми следами. В воздухе висела прохладная сырость. Это был настоящий хаос. Но я сжала зубы и вошла внутрь.
Несколько человек из разных отделов — я узнала двоих грузчиков, девушку из бухгалтерии, Петра — методично, как муравьи, переносили коробки с товаром с промокших поддонов на сухие. Работали молча, сосредоточенно. И в центре этого, сняв пиджак и галстук, был он.
Ярослав Викторович.
Но не тот, каменный директор в безупречном костюме, которым я его знала. Рубашка была расстегнута на две пуговицы, рукава засучены до локтей, открывая предплечья с напряженными мышцами. Темные брюки были закатаны, открывая мокрые щиколотки и туфли, которые явно промокли насквозь. Он стоял, слегка согнувшись, и одной сильной рукой стаскивал тяжелую коробку с промокшего картона. Капли пота стекали по виску, падая на
