Это тоже оружие.
Вечером дети возвращаются. На лицах радость от встречи со мной.
— Ну как? — спрашиваю я, помогая Саше снять куртку. — Хорошо провели время с папой?
— Бабушка купила торт, — говорит Настя. — Мы его ели в нашем старом доме.
— Всё вместе? — уточняю я. — Вы с папой, бабушка и дедушка?
Саша пожимает плечами.
— Ну, торт мы ели вместе. Потом мы с Настей пошли играть в свою комнату. А потом папа нас отвёз домой.
Что-то сжимается у меня внутри. Горечь. Так вот как оно. Без меня — общего языка не нашлось. Я была тем клеем, что скреплял эту картинку «идеальной семьи». Я придумывала игры, вовлекала Диму, создавала общие ритуалы. Без меня он просто… не знает, что с ними делать. Дети это чувствуют.
— Мам, а когда мы поедем в тот дом снова? — спрашивает Саша.
Укол. Острый и неожиданный. Они скучают по дому! По отцу?
— Зачем, сынок?
— Я хочу забрать тот конструктор, что мне на Новый год подарили. Он там остался.
— А я — свою куклу! — подхватывает Настя.
Облегчение, горькое и едкое, разливается по жилам. Им не папа нужен. Им нужны их игрушки. Их мир, который рухнул, и который они по-детски пытаются собрать по кусочкам. Я была этим миром. Дима был лишь его частью. К счастью, не самой важной.
И тут Саша, ковыряя вилкой в ужине, говорит:
— А когда мы пойдём смотреть машины дяди Саши? Он обещал показать модельки.
Лёд смыкается вокруг сердца снова. Нет. Никаких «дядь Саш». Особенно этого. Он — угроза. Он уже здесь, в их головках, со своими обещаниями. Я не могу это допустить.
— Может быть, как-нибудь, — уклончиво говорю я. — Сейчас у него много работы. И у меня тоже.
Саша кивает, но видно, что расстроен. Он отодвигает тарелку.
— Не хочешь?
— Не голодный. Голова болит немного.
Я касаюсь его лба. Не горячий. Стресс. Переживания. Развод, переезд, вчерашняя ночь у бабушки… Всё выливается в головную боль и потерю аппетита. Я обнимаю его, глажу по спине. Внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Моя война — это одно. Но их мир, их спокойствие — это всё. Я должна закончить эту игру до того, как её отголоски больно ударят по ним.
Укладываю детей. Саша засыпает почти сразу, уставший. Сижу рядом в темноте. Из гостиной доносится тихий звук телевизора.
Я думаю о завтрашней встрече с Шмидтом. Александр будет там. И я буду там. Я надену ту самую блузку, что ему понравилась. И в разгар переговоров о двигателях и лошадиных силах, под предлогом уточнения технической детали, я снова коснусь его руки. А потом отвлекусь на какую-нибудь умную мысль Шмидта.
Шаг за шагом. Осада за осадой.
Ты хотел игру, Горностаев? Ты её получил. Только теперь правила мои.
Глава 47. Александр
Вечер. Я задерживаюсь в кабинете. Не потому, что много работы — её как раз разгребли, во многом благодаря её невероятной, пугающей эффективности. А потому, что не хочу уезжать. Отсюда, из-за этого стола, видно окна её квартиры в доме напротив. Не все, конечно. Но угол гостиной, кусочек кухни. Она не знает, что я это вижу. Или знает?
Сегодня она ушла вовремя, сказав, что дети вернутся от отца. Я кивнул, стараясь, чтобы на лице не было ничего, кроме делового одобрения. «Конечно. Увидимся завтра». Как будто она просто коллега. Как будто между нами не было этого танца, этих взглядов, этого электричества, которое щёлкает теперь каждый раз, когда она входит в кабинет.
Я сижу в темноте, потушив основной свет, и смотрю в окно. Пью виски. Один.
К ее подъезду подъезжает внедорожник. Неплохой, но без изюминки. Как и его владелец. Полянский. Он выходит, обходит машину, открывает дверь. Сначала выскакивает мальчишка — Саша. Потом он помогает вылезти Насте. Он что-то говорит им, они кивают. Потом он тянется, будто хочет обнять их, но они уже бегут к подъезду. Он стоит с минуту, смотрит им вслед, затем садится в машину и уезжает.
Ревность — это гадкое, едкое чувство. Оно не благородное, не страстное. Оно — как изжога. Подступает внезапно и обжигает изнутри. Он видел их. Говорил с ними. Касался их. Он имеет на это право. Отец. Это слово грузом падает в сознание, заставляя стиснуть зубы.
А если… если она к нему вернётся? Ради детей. Ради привычного. Она же рациональна, прагматична. А что я? Я — работодатель. Назойливый ухажёр, который ещё и пари на неё заключил. Чёрт. Чёрт!
Мысль невыносима. Я не могу просто сидеть здесь и смотреть, как в её окнах зажигается свет. Надо действовать. Заявить о себе. Напомнить ей, что я здесь. Что я… что?
Нужен предлог. Без предлога она сразу раскусит. Она всё предугадывает в последнее время, эта женщина с глазами-леденцами, которые то тают, то снова покрываются инеем.
Я хватаю сейфовую папку, сую в неё наугад пачку документов по будущим поставкам. Идеально. Срочные поправки, нужно обсудить до завтра. Бред, конечно. Но сойдёт.
Дорога через дорогу занимает три минуты. Я звоню в домофон. Её голос, чуть уставший:
— Да?
— Это Горностаев. Извини за вторжение. Есть срочные правки по контракту с эмиратами. Нужно обсудить сейчас, завтра утром уже будет поздно вносить.
Пауза. Слишком долгая.
— Сейчас дети умываются и готовятся ко сну… — начинает она.
— Я на пять минут. Просто передам и поясню. Или выйдешь в подъезд? — настаиваю я. Слышу, как она вздыхает.
— Ладно. Поднимайся.
Победа. Маленькая, но победа. Лифт везёт меня на её этаж. Я проверяю отражение в полированных стенах. Вид — собранный, деловой, только в глазах, возможно, горит что-то лишнее.
Она открывает дверь. В домашних штанах и просторной футболке. Волосы собраны в беспорядочный хвостик. Без макияжа. Она выглядит… настоящей. Уютной. Такой, какой я её никогда не видел. И от этого хочется ещё больше.
— Проходи, — говорит она, пропуская меня. — Только тише, дети почти спят.
Квартира пахнет детским гелем для душа, пастой и чем-то домашним, вкусным. Игрушки аккуратной кучей в углу. Уютный бардак, который почему-то бьёт по мне сильнее, чем любой интерьерный шик.
— Извини за беспокойство, — говорю я, понижая голос и протягивая папку. — Вот здесь, на третьей странице, пункт о форс-мажоре…
Она берёт папку, листает. Стоим в тесном коридорчике. Я намеренно стою близко, нарушая её личное пространство. Она должна чувствовать моё присутствие. Моё тепло.
— Я всё посмотрю, — говорит она, поднимая на меня глаза. В них — лёгкая усталость и… насмешка? — Завтра с утра
