на меня, и тут я это почувствовала. Тупая головка его члена толкнулась в клитор — сильный толчок, горячее, жгучее, мощное растяжение, заставившее меня натянуться тетивой. А потом он оказался внутри, и — да. Стенки влагалища затрепетали вокруг него. Боль придала удовольствию жестокую, прекрасную остроту.
— Господи, как же узко, — он уткнулся лицом в мою шею. — Можно подумать, я не трахал тебя всю ночь.
Он двигался медленно, словно пробирался сквозь воду, вырывая у меня резкие вздохи. Было больно. И это было лучше, чем просто «хорошо». Я больше не могла. Если он остановится, я умру. Мне мало.
— Глубже, — взмолилась я, потому что толчки были слишком короткими — он лишь на пару дюймов заполнял меня и снова уходил. Я пыталась подстроиться под него, елозила навстречу, но его ладони пригвоздили мои руки над головой, переплетая пальцы, а мои бедра были зажаты между его ногами. Он контролировал каждое движение, каждый взгляд, каждый путь к отступлению.
— Лукас, — всхлипнула я. Он не обращал внимания. Я попыталась развести ноги, но он был сильнее. Эта демонстрация силы заводила меня еще больше. — Глубже, — умоляла я. — До самого конца.
— Не в этот раз, — его зубы сомкнулись на моей мочке. Угроза, злое предупреждение. Я застонала. — Тише. Ты получишь то, что дают, и скажешь спасибо. Поняла, детка?
Я кивнула. Я была так, так близко — из-за его слов, движений, из-за того, как непоколебимо он меня держал. Я была комочком слез, смазки и натянутых до предела мышц.
— Ты же знаешь, я буду трахать тебя когда захочу и как захочу, — проговорил он мне в ухо. — Просто будь терпеливой. Ты ведь умеешь быть терпеливой?
Я отчаянно закивала.
— Будешь хорошей девочкой?
Я сжалась вокруг него, обхватив самый край его члена. В ответ он издал полустон-полусмех. Ему пришлось собраться с силами и отстраниться от края.
— Ты ведь уже сейчас кончишь, да?
Боже, только бы нет. Надеюсь, я смогу растянуть это. Кто знает, когда будет следующий раз.
— Тот список, Скарлетт? — его губы скользнули по моим, беспорядочно, жадно, деля воздух, который казался опасно разреженным. — Я сделаю с тобой всё. Абсолютно всё. А когда закончу — сделаю снова. И если ты не попросишь остановиться, я повторю еще раз...
Я кончила с негромким стоном, на который он ответил глубоким ворчанием, и это длилось долго. Я дрожала в его руках, слыша его тяжелое дыхание и чувствуя благоговейные поцелуи по всему лицу и плечам, когда он наконец вышел из меня и уложил нас поудобнее. Часы на тумбочке показывали восемь тридцать семь, сквозь открытые жалюзи лился желтый свет, его руки согревали меня.
— Мне пора, — заставила себя сказать я.
Я ждала, что Лукас отпустит меня. Но он лишь зарылся лицом в мою шею и глубоко вдохнул, будто я была каким-то наркотиком.
— Я провожу. Сначала накормлю тебя завтраком.
О. Это звучит...
— Хорошо. Мило. Только мне надо в душ.
Он покачал головой, не дав мне договорить, и посмотрел мне в глаза. Его рука обхватила мой затылок, удерживая на месте.
— Скарлетт, если я захочу, чтобы ты приняла душ после того, как мы потрахались, я сам тебя в него отведу. Поняла?
Я вздрогнула. Это было бы странно... да? Не знаю. И, честно говоря, мне всё равно.
— Поняла.
Он едва заметно улыбнулся, и в груди у меня всё затрепетало от счастья.
ГЛАВА 37
Я жду в машине, пока он добывает еду. Во-первых, не уверена, что хочу, чтобы нас видели вместе. Во-вторых, я выгляжу непотребно. И в-третьих, он конфисковал мои чертовы трусики — они заперты где-то в королевстве его спальни и доступны мне не больше, чем марсоход «Кьюриосити».
Когда я спрашиваю: «Сколько я тебе должна?», он смотрит на меня так, будто я предложила ему отправиться на охоту за вымирающим орлом-гарпией. — Могу скинуть на Venmo, — добавляю я, но он отворачивается и делает вид, что слуховой центр его мозга только что вытек через ноздри.
Ладно, проехали.
Мы отъезжаем чуть дальше от кампуса и останавливаемся на небольшой поляне у дороги. Завтракаем прямо на капоте его машины под щебет птиц. Солнце греет мне щеки; ноги Лукаса кажутся бесконечными. Когда он сбрасывает обувь, я следую его примеру и шевелю пальцами, подставляя их легкому ветерку.
Мысли то и дело возвращаются к вчерашним соревнованиям — моему последнему, но вряд ли конечному провалу. Я одергиваю себя, заставляя оставаться в моменте и наслаждаться уютной тишиной, которая тянется почти без перерывов с самого выхода из его дома.
Я вгрызаюсь в бейгл с яйцом и сыром, постанывая от удовольствия, будто это блаженство вкалывают мне внутривенно. Я ничего не ела еще со вчерашнего дня, до начала стартов. После них я просто не была уверена, что заслуживаю еду. Может, это именно то, что мне нужно — быть к себе строже, наказывать тело и разум за неудачи, вытравливать слабость и...
Нет. Только не сейчас.
Я концентрируюсь на каждом кусочке. На шелесте листвы. На спокойном присутствии Лукаса рядом. Мы переглядываемся: я улыбаюсь, он — невозмутим. Когда я доедаю, он протягивает мне свой второй бейгл.
— О, нет, я...
— Скарлетт, — говорит он. Просто имя. Не приказ. И всё же в нем слышится так много: «Я знаю, что ты голодна. Я хочу, чтобы ты это съела. Сделай мне приятное. Наешься». Не представляю, как я умудряюсь всё это прочесть, но когда я забираю обернутую в бумагу булку, он выглядит таким довольным, что я понимаю: я права.
Я съедаю две трети и отдаю остаток ему. Он внимательно изучает мое лицо, словно что-то измеряя, а затем принимает подношение и приканчивает бейгл в один укус.
Меня не перестает поражать, каким тихим и стоическим бывает Лукас, когда не командует мной. Как расслабленно я чувствую себя рядом с ним, просто наслаждаясь молчанием. За едой мы обмениваемся куда меньшим количеством слов, чем во время секса. Эта мысль вызывает у меня смешок.
— Что? — спрашивает он.
Я качаю головой. — Так... всё это, — я жестом указываю на нас, — попадает под определение «фика»?
— Это завтрак.
— Но мы пьем кофе. И перекусываем.
Он хмурится: — Всё равно завтрак. Фика — это ближе к полудню.
— Ну, сейчас девять тридцать, а мы обычно встаем в пять.
— Фика — это перерыв между приемами пищи.
— Так мы и есть между ними: между вчерашним ужином и сегодняшним обедом. Если вдуматься, любой прием пищи находится между другими...
— Это не фика, — отрезает он. Точка. Его личный произвол.
