В следующую среду Сэм ушел на больничный. Это одновременно принесло облегчение, от которого замирало сердце, и стало невыразимой трагедией.
Разумеется, нет Сэма — нет прогресса. С другой стороны, психология, возможно, уже сделала для меня всё, что могла. Трудно не воспринимать терапию как сто пятидесятую по счету вещь, в которой я терплю фиаско. Особенно после того, что я подслушала через приоткрытую дверь кабинета тренера Симы.
Я заглянула к нему, чтобы предупредить об опоздании на дневную тренировку, но тон его голоса заставил меня замереть за мгновение до стука.
—...пустая трата сил, — говорил он. — Но это выше её контроля.
— Это точно, — отозвался тренер Урсо. — В остальном она вроде в неплохой форме? Шансы на высокие результаты еще есть, ведь требуется всего пять групп прыжков.
— На национальные она всё равно не квалифицируется, — вставил ассистент.
Затем последовало невнятное бормотание, которое я не смогла разобрать. А потом:
—...может, она просто перерастет это? — Это был Брэдли, директор по физподготовке.
— Ну, — сказал Сима, — психологические блоки — дело обычное, но чтобы это длилось так долго... — Снова неразборчивые слова. Мне стоило уйти. Зря я здесь стою. —...талантливая девчонка, но... мне её жаль. Травма была серьезная, но физически она полностью восстановилась. Оправданий больше нет.
— Она посещает специалиста?
— Второго за полгода. Прогресса ноль.
—...она на третьем курсе, верно?
— Ага.
— Нам придется крепко подумать, стоит ли ей и дальше занимать место в команде...
Я отпрянула от двери. Руки дрожали, к горлу подступил ком — то ли слезы, то ли желчь.
Ненавижу это. Черт возьми, как же я это ненавижу.
Ненавижу их — этих мужчин, обсуждающих меня так, будто я неисправная вафельница, которую пора разобрать на запчасти и отправить на свалку.
Но больше всего я ненавижу себя. Ведь какой выбор я им оставила своими бесконечными провалами?
— Эй.
Я едва не врезалась в Пен. Видимо, ноги сами принесли меня в раздевалку.
— О. Привет.
Я запихала свою самоненависть поглубже.
— Привет!
Голос прозвучал слишком тонко и чересчур бодро. Явно переигрываю.
— Ты со всем разобралась?
— Со всем?
Она выглядела растерянной. До меня дошло: в последний раз она видела меня, когда спрыгивала с подиума после блестящего выступления. Она, скорее всего, и понятия не имеет, что я была с Лукасом, когда она позвонила, и что он бросил всё — бросил меня, — чтобы поехать ей на помощь. Она просто обратилась к бывшему, с которым у нее прекрасные отношения. Кто знает, может, они до сих пор...
— Ванди? Ты в порядке?
— Ага. — Моя улыбка стала еще шире. — Готова к тренировке по синхрону?
— Нет. Но разве это имеет значение?
Я сделала несколько глубоких, успокаивающих вдохов и переоделась в купальник. Пусть мне паршиво как никогда, но я могу притвориться человеком, у которого всё просто зашибись.
В последующие дни я была одновременно подавленной и взвинченной. Всё наперекосяк. Всё неправильно. Словно я больше не имела права голоса в том, каким человеком мне положено быть. Олицетворение энтропии — запутанный моток ниток, который разматывается сам собой, и спасти его невозможно.
Я старалась не думать о Лукасе слишком много, но Вселенная, похоже, сговорилась против меня. Перед сном, в бесконечном думскроллинге, алгоритм подсунул мне видео, от которого я непроизвольно прижала ладонь ко рту.
Это было... просто прелестно. Мальчик, поправляющий очки, — это Лукас. Тот же серьезный изгиб бровей, полные, вечно недовольно опущенные уголки губ, те самые скулы. Но в миниатюре. Худее. Длинный торс, длинные руки, сильные ноги. Пропорции уже тогда были видны, и он, вероятно, уже был выше меня нынешней, но выглядел таким... юным.
Видео было на шведском, поэтому я нашла другое. Сто метров. Фристайл. Полуфинал. Чемпионат мира во Франции — нет, в Монреале, Канада. Здесь Лукас чуть старше. Должно быть, он побил рекорд скорости, потому что, когда его рука коснулась финишной панели, трибуны взорвались.
«Четырнадцатилетний Лукас Блумквист выглядит искренне шокированным тем, как быстро он проплыл», — сообщил комментатор.
Лукас просто снял очки и уставился на табло, словно проверяя, не померещилось ли ему. Камера панорамно прошлась по трибунам, и — боже мой — Ян! Выглядит совсем иначе, но в то же время так же. Другие братья тоже там, аплодируют, хлопают друг друга по спинам. Мужчина, их копия в среднем возрасте, обнимает за плечи...
Маму Лукаса.
Она не слишком на него похожа, но я просто знаю, что это она. Камера приближает её лицо, видны слезы в глазах, и вот — она перегибается через пластиковое ограждение, и два влажных плеча заключают её в крепкое объятие.
Четырнадцатилетний Лукас. Бьет рекорды. Празднует с мамой. Я пыталась это осознать, пока не началось следующее видео, уводя меня по извилистому пути.
Комплексное плавание на последних Олимпийских играх. По Википедии я знала, что он там победил. Лукасу было лет восемнадцать, лето перед поступлением в Стэнфорд, но видео могло быть снято хоть сегодня утром на тренировке. Разве что «рукав» татуировок еще не закончен.
Он не участвует в предстартовых ритуалах, которые так любят другие пловцы: никаких огромных наушников, тряски трицепсами, медитативного дыхания или слов на ладонях для камеры. Просто снимает разминку и садится — тихий, сосредоточенный, невозмутимый посреди хаоса. Он на четвертой дорожке. Тот, кто режиссировал трансляцию, честно пытался уделить внимание другим атлетам, но Лукас настолько очевидный фаворит, что камера неизменно возвращалась к нему. Затем план перевели на трибуны, и я снова увидела знакомые лица. Ян. Рядом женщина, еще одна — с сияющим карапузом на руках. Два старших брата. Отец и...
И всё.
Я закрыла видео, гадая, почему на сердце стало так тяжело. Я не могу делать выводы. Я ничего не знаю. Это не мое дело. Почему я вообще...
— Идиотка, — отругала я себя и открыла Google, вспомнив, что хотела найти. То слово, которому меня научил Лукас. Мю... Мюс? Я перебрала десяток вариантов написания, пока не нашла.
Mysig.
Шведское прилагательное. Уютный. Теплый. Успокаивающий. Состояние комфорта в компании приятного человека.
— Мюсиг, — прошептала я своему телефону, будто я из тех людей, что ведут задушевные беседы с пожарными гидрантами. — Мюсиг, — повторила я с легкой улыбкой.
Я — сплошное недоразумение. Провал. Комок нервов. Вся перекрученная изнутри. Но при этом — уютная.
По крайней мере, один человек во Вселенной, кажется, считает именно так.
ГЛАВА 39
Наступили выходные встречи выпускников. Ежегодные соревнования назначены на пятницу, пять вечера.
Я их никогда не любила. Какой смысл соревноваться со «старичками», большинство из которых в последний раз прыгали еще
