просто не могу.
— Слушай, Лукас, большое спасибо за... проверку связи, но мне сейчас хреново, и я не в настроении для грубостей, так что...
— Я здесь не за этим, и ты это знаешь. — Он читает мою ложь так легко, что даже не обижается. — Я хочу поговорить. Можешь сказать мне «уходи», и я уйду.
— Уходи, — выпаливаю я.
Он кивает без колебаний. Отталкивается от двери, в полтора шага пересекает мою крошечную комнату и наклоняется, чтобы прошептать мне в висок: — Если тебе что-то понадобится, что угодно, у тебя есть мой номер. Воспользуйся им.
Он целует меня в лоб. Его широкая спина уже загораживает дверной проем, и я...
— Не надо, — говорю я. Почему я так с ним себя веду? Он ведь не сделал ничего, кроме... боже, он только и делал, что заботился. — Тебе не обязательно уходить. Прости, я срываюсь на тебе, потому что... — Мой смех звучит как-то натужно и хрипло. Класс. — Потому что я себя ненавижу, наверное?
Он оборачивается. Его это ничуть не удивляет. Словно я предсказуема. Или, по крайней мере, просчитана этим человеком, который не должен знать обо мне ровным счетом ничего.
Я не знаю, что сказать. И спрашиваю: — Хочешь секса?
Он спокойно улыбается: — С тобой — да. Но это мои настройки по умолчанию, так что не обольщайся.
Я опускаю голову: — Может, стоит. Это помогло бы отвлечься.
— Да, помогло бы. Я бы об этом позаботился. Но дело в том, что я не уверен, что тебе нужно отвлекаться.
— И что мне делать? Просто сидеть тут? Выброшенной на берег собственных неудач?
Он наклоняет голову: — А что для тебя является неудачей, Скарлетт?
— Не знаю, Лукас. — Я поджимаю губы. — Ты сейчас больше похож на моего психолога, чем на того классного парня, который угрожает мне кляпом, когда я дерзко себя веду.
— Мы выяснили, что кляпы не нравятся ни тебе, ни мне, и что твоему рту я найду применение получше.
Я краснею и отворачиваюсь.
— Что случилось сегодня?
— Просто... — Я тру глаз основанием ладони. — Мой мозг отказывается делать этот дебильный прыжок. И письмо с результатами экзамена — я не могу его открыть. И мой... мой школьный тренер, его жена — выпускница, и, конечно, именно в этот год она решила приехать. И я скучаю по своей дурацкой собаке.
Я несу какую-то бессвязную чушь. Лукас, однако, кивает, будто я рисую ему предельно ясную картину. И спрашивает:
— У тебя психологический блок?
Ненавижу это слово. Ненавижу то, как точно, твердо и массивно оно звучит. — Можно подумать, это новость.
— Ты мне не говорила.
— Мне нужно было указать это в списке? Поставить звездочку между интрамаммарный секс и пунктом про инфекции? Зачем тебе это знать? Ты принципиально не общаешься с атлетами, которые не входят в топ-один своего вида? — Я морщусь, закрывая лицо рукой. — Прости, Лукас. Не знаю, что со мной не так. Вообще-то... — Я поднимаю взгляд с грустной улыбкой. — Может, я просто конченая стерва?
— Это касается всех прыжков? Или только того, про который ты говорила — из задней стойки?
— Я не хочу об этом говорить.
— Очень жаль, потому что я хочу знать.
Я подавляю стон: — Спроси у Пен. Она объяснит.
— С какой стати мне узнавать, что у тебя в голове, от Пен? — Он озадачен, и у меня нет ответа. — Это началось после травмы?
Я киваю.
— Тот прыжок, на котором ты травмировалась, был...?
Снова кивок.
— И с тех пор ни одного прыжка из задней стойки?
Я качаю головой. Кажется, он удовлетворен полученной информацией: Лукас резко выдыхает и еще сильнее опирается на дверь, словно на его плечи внезапно лег тяжкий груз. Он запрокидывает голову, глядя в потолок, и замирает так надолго, прежде чем снова перевести взгляд на меня.
Я жду, что сейчас он скажет мне то, что я слышала миллион раз. Всё наладится. Ты не виновата. Есть методики, чтобы это исправить. Не сдавайся. Я знал одного парня, у которого блок просто — пуф! — и исчез. По крайней мере, ты физически здорова. Ну-ну, тише.
Но он этого не делает. То, что говорит мне этот чертов Лукас Блумквист — будь он проклят, — звучит так:
— Мне жаль, Скарлетт.
Это беспрецедентно. Это выбивает почву из-под ног.
За весь прошлый год самобичевания, тренировок, попыток, провалов, визуализаций, упражнений, катастрофизации и борьбы с ней, обид, страхов, притворства и требований к себе... За весь этот год «мне жаль» — это то, чего я себе ни разу не позволила. Мне это просто не приходило в голову.
Но теперь, когда эта простая, незамутненная печаль оказалась здесь, светясь у меня на ладони, я больше не могу в ней себе отказывать.
И вот как это происходит: мое лицо кривится в уродливой гримасе, становясь пятнистым и мокрым раньше, чем я успеваю закрыть его руками. Гортанный, жуткий вопль вырывается из моего горла. Мне нужно — мне нужно, чтобы Лукас ушел прямо сейчас, чтобы он не видел это неприглядное, дефектное нечто, в которое я превратилась. Но я не замечаю, как оказываюсь у него на коленях. Моя макушка упирается ему в подбородок, одна его ладонь обхватывает мое бедро, а другая мерно поглаживает край моих трусиков.
Безмолвное: Мне жаль, Скарлетт.
Я не просто пускаю слезу. Я не тихо плачу. Это рыдания. Навзрыд. Сбивчивые, дрожащие вдохи. Пальцы впиваются в его футболку, цепляются за нее как за единственную истину. Я икаю, выплакивая свое дурацкое сердце, громко, некрасиво, с соплями. Но Лукас не отпускает, даже когда его телефон несколько раз вибрирует, даже когда мои глаза наконец высыхают.
— Скарлетт. — Его голос — глубокая вибрация где-то в районе моего ребра, полная вещей, от которых щемит сердце.
Наверное, это самое постыдное, что когда-либо со мной случалось — а ведь я целый год публично проваливала прыжки.
— Я никогда не плачу, — говорю я, шмыгая носом, вместо извинения.
— Лгунья. — Он целует меня в висок. — Я заставлял тебя плакать кучу раз.
— Это другое...
— Разве?
—...и у тебя просто кинк на слезы.
Я чувствую, как он улыбается, прижавшись к моей щеке. Его щетина царапает кожу. — То, что ты знаешь это слово, — лишнее доказательство того, как мы подходим друг другу.
Я издаю мокрый смешок. Конечно, мы оба те еще извращенцы. Только он — олимпийский медалист, а я не могу прыгнуть в бассейн, чтобы не струсить.
— Ты не поверишь, но когда-то я была действительно хорошим прыгуном. — Я не всегда была на дне, Лукас. Несколько лет назад
