я была человеком, которого стоило знать.
— Почему это я не поверю?
Я пожимаю плечами в его объятиях. Он сжимает меня крепче, будто готов отпустить не больше, чем я.
— Иногда мне кажется, что моя жизнь расколота надвое. Была первая часть, где я всё контролировала и могла заставить себя делать то, что нужно. И... нынешняя.
Его рука приподнимает мой подбородок, заставляя встретиться взглядами. — Когда настал этот «день ноль»? Когда ты получила травму?
Я киваю. — Нет никаких причин так на этом зацикливаться. Мне сделали операцию, и... мне так повезло. Но вместо того чтобы воспользоваться шансом, я даже не могу...
Я высвобождаюсь и прячу измазанное слезами лицо у него на шее. Его ладонь ложится мне на затылок.
— А что ты делала раньше?
— М-м? — От него пахнет уютом и чем-то знакомым: сандалом, Лукасом и безопасностью.
— Когда у тебя не получался прыжок, что ты делала?
— Такого не было. У меня всегда всё получалось. Я была хороша.
Он переваривает эту информацию минуту. — А как насчет блоков?
— Что с ними?
— Это твой первый?
Я киваю. Если уж начинать, то с размахом.
— Но они нередки среди прыгунов.
— О чем ты?
— У Пен их было несколько с тех пор, как я её знаю. Не такие долгие, как твой, но, думаю, это распространенная штука. А травмы? Были до колледжа?
— Нет.
— То есть... — Он убирает прядь волос мне за ухо, снова заставляя посмотреть на него. — Давай подытожим: в день твоего первого финала NCAA ты впервые провалила прыжок и получила первую серьезную травму.
— Боже, это было так ужасно... — Я выпрямляюсь у него на коленях, вытирая щеки тыльной стороной ладоней. Снова чувствую тот самый прилив ярости. — Всё навалилось разом. Накануне мне позвонил отец — сказал, что следил за моими выступлениями онлайн и гордится мной. А ему запрещено это делать по решению суда. Я пыталась дозвониться Барб, чтобы понять, что делать, но у нее были срочные пациенты. Я не могла уснуть, меня колотило. А утром Джош... Ну, я рада, что он решил мне не изменять, но неужели нельзя было подождать двенадцать часов и только потом говорить, что он встретил другую?
— Погоди, — перебивает Лукас. Его глаза сузились, голос стал низким, почти опасным. Я понимаю, что меня понесло.
— Прости, тебе не обязательно слушать это нытье...
— Ты только что сказала мне, что твой парень, с которым вы были... как долго?
— Три года?
— Твой парень, с которым вы были три года, бросил тебя ни с того ни с сего прямо перед финалом NCAA?
Я сглатываю. Лукас выглядит злым, и я... я инстинктивно чувствую, что он злится не на меня, но его ярость всё равно пугает. — Он... думаю, у него с той новой девушкой всё закрутилось, и...
— Понятно, — говорит он. Его тон обманчиво мягкий, от него мурашки по коже. — То есть я слышу следующее: у тебя была почти идеальная карьера. В течение двадцати четырех часов тебя бросает парень и донимает отец-тиран. Наступает финал самого важного соревнования в твоей жизни, и ты, несмотря на свое состояние, пытаешься сосредоточиться. В таких условиях ты впервые в жизни заваливаешь прыжок, и именно тогда ты решаешь, что ты — неудачница?
Он произносит последнее слово так, будто оно — плод моего воображения. Будто я использую его неправильно. Будто не знаю его значения. Я замыкаюсь в себе, пытаясь найти изъяны в его версии — в этом пересказе худшего дня моей жизни, который ну никак не может быть точным.
Или может?
— Почему ты так не хочешь говорить о том дне? — спрашивает он.
— Я хочу.
— И всё же мне пришлось вытягивать это из тебя клещами. Мы обсуждали твою травму, твои отношения, твоего отца. Но ты ни разу не сказала: «Мои придурки-бывший и отец выбрали такое конченое время для своих выходок, что я выбилась из колеи и в итоге так сильно покалечилась, что неделями едва могла шевелиться». И... он навещал тебя?
— Отец?
— Джош. Ты видела его после травмы?
— Мы не особо общались после расставания. Он в Миссури, и...
— Скарлетт.
Я сдаюсь и признаю: — Нет, не навещал.
Хотя слез, снова потекших по лицу, Лукасу было бы достаточно. Он обхватывает мои щеки ладонями и прижимается своим лбом к моему.
— Скарлетт, — повторяет он совершенно другим голосом — добрым, заботливым, полным всего того, что он бы мне отдал, будь это в его власти. — Я кое-что тебе расскажу, ладно? О чем я обычно не говорю. И после этого... мы больше никогда не будем к этому возвращаться. Но мне нужно, чтобы ты поняла. Хорошо?
Я киваю. Мой лоб трется о его — кость под кожей. Его веснушки на переносице сливаются в одно пятно.
— Моя мама умерла, когда мне было четырнадцать. Мы все знали, что это случится, но думали, у нас еще есть время. Врачи говорили... Неважно. Это случилось, когда меня не было рядом. Когда раздался звонок, я был в Дании — недостаточно близко, чтобы успеть домой. Это было сокрушительно по всем понятным причинам, но это еще и отравило мои отношения с плаванием. К тому моменту я был уже так хорош, что Олимпиада казалась делом решенным. Но после смерти мамы... я больше не хотел побеждать, я был должен. Мечта превратилась в повинность. Потому что, если я совершил нечто столь ужасное, как отсутствие в последний день жизни матери ради какой-то жалкой плавательной дисциплины, значит, плавание обязано быть самым важным в моей жизни, так? Только так я мог это оправдать. Только так мог простить себя.
Он держит мое лицо, глядя в глаза, и то, как он это говорит — это так в духе Лукаса: искренне, но взвешенно, печально, но терпеливо. Разум и сердце. Пен называла его «невозмутимым», но правда совсем в другом: Лукас прикладывает огромные усилия, чтобы скрыть то, что у него внутри. Не признать это было бы преступлением.
— Я должен был побеждать, и вдруг — я больше не мог. За несколько недель я прибавил по паре секунд к каждому заплыву. Физически не было причин быть таким медленным. Я убеждал себя, что нужно просто перетерпеть первые тренировки, первые старты. Но лучше не становилось. Я завалил отбор на Олимпиаду. И все в моей семье... они желали добра, но их советы были: «Не сдавайся», «Придерживайся режима», «Притворяйся, пока не получится». Даже отец, даже Ян... они были добры и терпеливы, но мне нужно было сделать шаг назад, а они этого не
