понимали.
Единственным человеком, который всё понял, была американская девчонка, с которой я познакомился на соревнованиях за несколько месяцев до этого. Мы один раз поцеловались и поддерживали связь. Она хотела быть моей девушкой, она мне нравилась, но я не видел смысла в отношениях на расстоянии, тем более в нашем возрасте. И вот я здесь, мне нужно уйти из бассейна, и единственный человек, который говорит, что это нормально — это Пен. Она звонила мне, писала, с ней было так легко говорить. И прежде чем я сам это осознал, она дала мне слова, чтобы я мог объяснить тренеру и семье: мне нужно завязать с плаванием на время. Что я, возможно, никогда не вернусь. У меня самого этих слов не было, она помогла мне их найти.
И я ушел. Настала Олимпиада, я её не смотрел. Я путешествовал. Проводил время с друзьями. Навестил Пен и решил, что после того, что она для меня сделала, я никогда не захочу потерять её как свою девушку. Но главное — я позволил себе оплакать маму и признать, как это хреново, что волею судеб я не смог с ней попрощаться. И когда я почувствовал, что готов, я вернулся в бассейн. Но только после того, как доказал самому себе: мне не нужно плавать, чтобы быть полноценным человеком. — Его большие пальцы вытирают мои щеки, снова залитые слезами. — Я вернулся не потому, что этого ждали, или чтобы кто-то мной гордился. Я сделал это, потому что мне больше не нужно было побеждать. Я этого захотел.
— То есть ты хочешь сказать... — постыдный, унизительный всхлип. — Что я не смогу снова прыгать из задней стойки, пока не... — снова всхлип. — Пока не стану прыгать только для себя?
Его приглушенное «Черт, нет» заставляет меня рассмеяться сквозь рыдания. — Я не психолог. Понятия не имею, как лечить блоки. Вы, прыгуны, делаете вещи, которые я едва могу осмыслить. То, что работает для одного, для другого — мусор. Но... — Он слизывает горячую слезу с моей щеки. — Я думаю, позволить себе просто погоревать — это отличное начало.
— Но я...
— Тебе не обязательно злиться на бывшего или на отца. Я злюсь за тебя. Но тебе нужно признать, что то, что случилось с тобой в прошлом году — это ужасно. Тебе было больно, и ты заслуживаешь времени, чтобы исцелиться не только физически.
— Но что если я никогда... Что если у меня не... — Я шмыгаю носом, не в силах облечь мысли в слова. — Кем я вообще буду без прыжков?
Тихое, едва слышное шведское слово выдыхается мне в волосы. Лукас усаживает меня поудобнее, моя кожа липнет к его коже. — Всё будет хорошо, детка. Что бы ни случилось, ты останешься собой. Что бы ни случилось, с тобой всё будет в порядке.
— Но что мне делать сейчас?
— А сейчас... просто поплачь. — Он глубоко вздыхает. Его вздымающаяся грудь, хрипотца в голосе, руки, гладящие мои волосы — всё это успокаивает не хуже идеально выполненного прыжка. — Я здесь, ясно?
Надеюсь, он прав. Не знаю, сколько еще я проплакала у него на плече, но когда силы иссякли, я уснула прямо у него на руках.
ГЛАВА 41
Я прихожу в себя мгновенно. Никаких переходов: только что спала — и вот уже бодрствую; только что была в небытии — и вот уже все осознаю, сгорая от одной вполне конкретной потребности.
— Лукас, — тут же шепчу я.
Он не отвечает. Тяжелые бицепсы прижимают меня к нему, ладонь обхватывает затылок. Между моими голыми ногами чувствуется грубая джинсовая ткань его штанов.
— Лукас.
Спит он раздражающе крепко. Я вошкаюсь в его руках, надеясь, что суматоха сработает. Но добиваюсь лишь того, что он слегка хмурится и притягивает меня еще ближе.
— Лукас!
Тишина.
Я закатываю глаза, раздумывая, на что готова пойти, чтобы его разбудить. Решаю, что на многое: наклоняю голову и впиваюсь зубами в его трицепс, как в кукурузную сосиску на ярмарке штата Айова.
Жду, что он взвизгнет. Вместо этого Лукас медленно открывает глаза, сонно зевает мне в шею, целует в то же самое место и спрашивает:
— Уже утро?
Заспанный и растерянный... он просто очаровашка.
Плевать. Я имею полное право считать милым парня, с которым практикую секс с обменом властью. Имею полное право.
— Я хочу в бассейн.
Он хмурится. Отпускает меня ровно на столько, чтобы выудить из кармана телефон. Тот вспыхивает от уведомлений — их там больше, чем у меня за весь месяц. Лукас спокойно их игнорирует и щурится на цифры.
— Сейчас час двадцать три ночи.
— Оу. — Я сдуваюсь, но тут же прихожу в норму, вспомнив: — Но у тебя же есть ключи, так?
Скептическое «да» звучит скорее как вопрос.
— Впустишь меня?
Он медленно моргает.
— Скарлетт...
— Я никогда не... ты прав. Это всегда для кого-то другого. Для тренера Симы, для всех наставников, что были у меня с детства, для Пен. Когда прыжок не выходит, я чувствую вину, что подвела их. И от них невозможно закрыться, потому что на тренировках они всегда рядом.
Так положено по регламенту — тренировки без присмотра запрещены. Слишком велик риск травмы или утопления.
— То, что ты говорил... про «делать это для себя», про «что-то доказать»...
— Я не пущу тебя прыгать одну, Скарлетт.
— Ты можешь пойти со мной.
— Я серьезно. Если мы придем в «Эйвери» и ты решишь, что я лишний, я все равно не уйду.
— Все нормально. Ты можешь остаться. Ты — не в счет.
— Не в счет? — повторяет он с каменным лицом.
— Да. Потому что тебе плевать.
— Мне плевать.
Его голос звучит так, будто слово «недоволен» придумали специально для него. Я не сразу понимаю причину, пока до меня не доходит, как он истолковал мои слова.
— Не потому... не в том смысле! — я вспыхиваю от досады и смущения. — Я имела в виду, что тебе важнее, чтобы я была в порядке, а не чтобы я была лучшей в чем-то. С тобой я не чувствую такой тревоги, на меня не давят, как...
Он прерывает меня резким, быстрым и каким-то всепоглощающим поцелуем. Когда Лукас отстраняется, его губы кривятся в той самой полуулыбке, от которой сердце пускается вскач.
— Бери парку, — командует он. — Ночью бывает холодно.
Лукас приобнимает меня за плечо, но даже в куртке я жутко мерзну, пока мы идем через кампус.
— Американцы такие слабаки, — выдает он, разочарованно качая головой, а затем притягивает меня еще ближе.
