выливаю его на раскаленную сковороду. Себастьян не может поверить в случившееся, а Кора только плачет. Нахожу клубнику, нарезаю её, выкладываю на тарелку и ставлю на стол рядом с кленовым сиропом. Сворачивая в коридор, вижу её в проеме — глаза опухшие, она торопливо вытирает их.
— Ты готовил? — удивленно спрашивает она.
— Да. Тебе нужно поесть, прежде чем сегодня что-то делать.
— Я не могу, — морщится она.
— Я накормлю тебя.
Киваю в сторону стола, и она медленно подходит и садится. В этот момент из спальни выходит Себастьян.
— Есть будешь? — спрашиваю. — Я приготовил достаточно для вас обоих.
— Нам нужно заняться похоронами, — объявляет Себастьян, накладывая себе еду.
Мы с Корой молча смотрим, как он забирает почти все панкейки, которые я приготовил.
— Я заедаю стресс, ясно? — бросает он с защитной ноткой, и мы не спорим.
Я отрезаю панкейк и подношу к её губам. Она открывает рот и послушно ест. Мы не сводим друг с друга глаз, пока она жует, в её глазах читается опустошенность.
— Тебе не странно? Ну… заботиться о ком-то, — спрашивает она, вытирая рот тыльной стороной ладони.
— Ради другого человека я бы этого не делал.
— И почему я в это верю? — вставляет Себастьян, уже разделавшись с первым панкейком и переходя ко второму.
Она смотрит на меня, пока я продолжаю её кормить, но мы больше не обмениваемся ни словом, пока они с Себастьяном обсуждают организацию похорон Делани. В какой-то момент по её щеке скатывается слеза, и я осторожно её вытираю. Боль в глазах невозможно не заметить. Её слишком много, и я ненавижу, что Коре приходится проходить через это.
Физическую боль — от ран, полученных прошлой ночью, — она утаивает. Себастьяну говорит, что щека покраснела, потому что она споткнулась и врезалась в стену, когда узнала о Делани. Звучит так убедительно, что в это легко поверить, даже мне, хотя я знаю правду. Себастьян не задаёт лишних вопросов, и они договариваются завтра поехать в похоронные бюро.
Когда она съедает один панкейк, говорит, что с неё хватит, так что я начинаю убирать со стола. Спустя несколько минут звонит мой телефон. Увидев, что это Реон, я выхожу из кухни, чтобы ответить без свидетелей.
— Да?
— Как она? — спрашивает он.
— Ты знаешь, что произошло?
— Нет. Сорен что-то проворчал о том, что ты объявил о свадьбе, а когда Райласа нашли мёртвым, я сложил два и два.
Я иду в ванную, нахожу свою рубашку и одеваюсь до конца.
— Как ты с этим справился? — спрашиваю.
— С чем?
— С тем, что влюбился в Лилит.
— Честно? Любить её оказалось проще всего на свете. Проблема была во внешнем мире. Ты хочешь сказать, что любишь её?
— Да, люблю. Я люблю Кору. — За спиной раздаётся тихий вдох. Оборачиваюсь и вижу Кору. — Мне нужно идти. — Я сразу сбрасываю вызов и встречаю её потрясенный взгляд, но это правда, так что я не собираюсь ничего отрицать. Для меня она — это всё. — Ты слышала?
— Себастьян ушел домой. У тебя есть сильное обезболивающее? Рёбра болят, — говорит Кора, игнорируя мой вопрос.
И я молча даю ей лекарство, пока она забирается обратно в постель.
45. Кора
Его слова крутятся у меня в голове снова и снова, пока Арло протягивает мне стакан воды и две таблетки. Он не сводит с меня глаз, пока я запиваю их и проглатываю. Его волосы растрёпаны, но это лишь делает его привлекательнее. Затем объявляет:
— Сегодня я заеду к твоей маме. Звонили из пансионата, сказали, что антибиотики помогают. Она съела весь шоколад, который ты оставила, так что я привезу ей ещё.
Я ошеломлена его словами. Никто никогда не брал на себя заботу о моей маме — этим всегда занималась только я. Годами я справлялась сама, не задумываясь, будто иначе и быть не может, будто это вплетено в саму мою сущность. И мысль о том, что кто-то другой может вмешаться, кажется чужой… почти неправильной. Но он говорит об этом не как о долге и не из жалости. В его голосе нет сомнений, только спокойная уверенность, не оставляющая пространства для возражений. И дело не только в словах, а в том, как он их произносит: словно всё уже решено и помощь мне для него — не обуза, а нечто само собой разумеющееся.
— Я могу поехать.
— Нет, не можешь. Твоя мама идёт на поправку, и ты тоже. Отдыхай. Я вернусь позже с едой. — Арло наклоняется и очень мягко целует меня в лоб, прежде чем приказать: — Спи.
— Это ты оплачиваешь её уход, да?
Он выпрямляется и ничего не отвечает. Но по его взгляду и так всё понятно. Да.
— Спи, — повторяет.
Я хочу возразить, но веки уже тяжелеют. Он ставит стакан воды на тумбочку и собирается выйти.
— Почему тебе кажется, что ты любишь меня? — вырывается у меня.
Я не собиралась поднимать эту тему, ведь он не говорил мне прямо. Но я только об этом и думаю. Наверное, пытаюсь отвлечься от боли, которая давит в груди при мысли, что я больше никогда не увижу Делани.
Мы не будем стоять друг у друга на свадьбах.
Наши дети не вырастут вместе.
Всё то, о чем мы болтали и что строили в планах, пьяные, в нашей квартире много лет назад… Кому я теперь буду звонить, когда нужно выговориться? Это всегда была она. Себастьян работает на меня, и я считаю его отличным другом, но он — не Делани. И никогда ею не станет. Она незаменима. Поэтому да, я буду поднимать тяжелые темы, потому что это отвлекает. А Арло — хорошее отвлечение.
— Мне не кажется... — только и говорит он, прежде чем выйти.
Я слышу, как за ним закрывается дверь.
Вскоре веки смыкаются, и я проваливаюсь в сон.
Неделя проходит как в тумане. Я откладываю работу и провожаю Делани в последний путь. Похороны оплатил Арло, он не знает, что мне известно об этом. Кто-то внёс анонимное пожертвование, покрыв все расходы. Я держу это при себе, но знаю, что это был он: на её поминках я мельком увидела на его экране письмо-подтверждение перевода денег в похоронное бюро.
Арло сидит напротив меня, и я думаю, сказать ли ему, что всё видела, но решаю промолчать. Мы почти не возвращались к тому, что произошло. И к тому, что он сказал, что любит
