испугает её.
Но я вдруг замечаю, что Елена Сергеевна вовсе не против моего кота, а наоборот.
Она замерла, опустив взгляд на серый мурчащий комок у себя на коленях, а Капитан Хвост, совершенно не смущаясь, топчется на ее пледе, устраиваясь поудобнее, и тыкается мокрым носом прямо в её ладонь, лежащую на подлокотнике. А затем начинает тарахтеть так громко, что этот звук, кажется, заполняет всю столовую, перекрывая даже болтовню Павлика.
— Андрей, стой. Подожди, — я импульсивно перехватываю запястье Батянина.
Он непонимающе смотрит на меня, но я лишь мотаю головой и киваю в сторону его матери.
Медленно, очень медленно, пальцы Елены Сергеевны разжимаются. Её рука ложится на пушистую спину кота, неуверенно зарываясь в мягкую шерсть. И уголки её губ снова ползут вверх в слабой, но абсолютно искренней попытке улыбнуться. А из горла вырвался тихий, мягкий звук — не слово, но явное, осмысленное согласие. Мурчание в ответ на мурчание.
Батянин, застывший с протянутыми к матери руками, медленно опускает их. Он смотрит на нее так, словно видит её впервые. Мышцы на его скулах напрягаются.
Завтрак продолжается, но воздух в столовой словно теряет свою свинцовую тяжесть. Напряжение, годами висевшее в этом доме, вдруг оседает, уступая место какой-то хрупкой звенящей легкости. Мы едим, перебрасываемся короткими бытовыми фразами, но то и дело переглядываемся. Батянин ест на почти что автомате, и его взгляд постоянно возвращается к матери.
Машка, умница моя, мгновенно считывает ситуацию. Понимая, что хозяину дома нужно переварить этот момент без лишнего шума и суеты, она решительно отодвигает пустую тарелку и хлопает в ладоши, собирая вокруг себя моих сорванцов.
— Так, банда, кто обещал показать мне, как этот ваш новый трансформер стреляет лазерами? — бодро командует она, украдкой подмигивая мне. — А ну марш в игровую, пока я не передумала и не заставила вас мыть посуду!
Дети с радостным визгом срываются с мест и уносятся в коридор. Машка торопливо семенит за ними, аккуратно и плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.
В огромной столовой сразу становится тихо. Мы остаемся втроем. Точнее, вчетвером, если считать наглого Капитана Хвоста.
Елена Сергеевна сидит в своем кресле у стола, и сейчас она выглядит совершенно иначе. В ней больше нет пугающей, запертой статичности больного человека. Её худая бледная рука медленно, с явным физическим усилием, но методично оглаживает серую шерсть спящего кота. На её лице застыло выражение глубокого, почти забытого умиротворения. Она крошечными глотками пьет свой чай с бергамотом, совершенно не обращая на нас с Андреем внимания, полностью погруженная в это простое тактильное удовольствие от живого тепла на своих коленях.
Я смотрю на эту картину, и в голове окончательно оформляется одна очень ясная, практичная мысль. Поднимаюсь со своего стула, подхожу к Андрею со спины и тихонько, чтобы не напугать и не отвлечь его мать, кладу ладонь ему на плечо и сразу чувствую, как под тонкой тканью рубашки напряжены его твердые мышцы.
На мое прикосновение он реагирует мгновенно — поднимает ладонь и накрывает мою руку, крепко сжимая пальцы. В этом жесте сейчас столько потребности в опоре, что у меня щемит сердце.
Я слегка сжимаю его плечо и наклоняюсь к самому уху.
— Отойдем на пару минут, — шепчу едва слышно, чтобы звук не разлетелся по гулкой комнате, и кивком указываю в сторону огромного панорамного окна в другом конце столовой. — Мне нужно кое-что сказать, пока она занята.
Не отпуская моей руки, Батянин поднимается из-за стола. Мы бесшумно отходим к панорамному окну, за которым серое утреннее небо обещает очередной пасмурный день. Отсюда, с противоположного конца столовой, нам отлично видна Елена Сергеевна, которая даже не заметила нашего перемещения, полностью поглощенная любованием мурчащего Капитана Хвоста.
Я останавливаюсь рядом с Батяниным, опираясь плечом о холодную раму окна.
— Андрей… — осторожно начинаю вполголоса. — Я тут подумала... А вы с мамой когда-нибудь пробовали включать в её программу реабилитации анималотерапию? Ну, знаешь, целенаправленный контакт с животными. Собаки, лошади, те же дельфины...
Батянин медленно переводит взгляд с матери на меня. Его густые брови сходятся на переносице, образуя жесткую складку, и во взгляде проскальзывает привычный скепсис бизнесмена, который привык доверять только сухим цифрам и протоколам.
— Нам это предлагали, — ровным, почти равнодушным тоном отзывается он. — Лет десять назад, когда мы тестировали разные европейские клиники. Я тогда глубоко погрузился в эту тему, изучил методики. И, откровенно говоря, отказался.
— Почему? — искренне удивляюсь я.
— Потому что на фоне серьезной медицины это выглядело как попытка продать иллюзию, — он скрещивает руки на груди, и в его голосе звучит холодный расчет. — У нас на столе лежали израильские протоколы нейрореабилитации, экзоскелеты последнего поколения, сложнейшие стимуляторы. Это — физика. Это то, что работает с поврежденными нервными окончаниями. А анималотерапия на ее фоне выглядела несерьезной эзотерикой для тех, кому некуда девать деньги. Игры с собачками — это мило, но зачем ей дельфины, если её спинному мозгу нужны направленные медицинские импульсы?
Он говорит это с такой непоколебимой уверенностью человека, который привык оплачивать лучший результат из возможных, что мне на секунду становится неловко. Но я смотрю на Елену Сергеевну, чья рука всё так же ритмично, с нежностью поглаживает серую шерсть, и понимаю, что отступать нельзя.
— Затем, Андрей, что врачи лечат тело, а телом управляет мозг, — мягко, но настойчиво возражаю я, глядя ему прямо в глаза. — Ты сам посмотри на неё сейчас.
Он неохотно переводит взгляд на мать.
— Медицина, экзоскелеты и токи могут заставить её мышцы сокращаться, — продолжаю я, понизив голос до проникновенного шепота. — Но что заставит её саму захотеть их использовать? Твоя мама двадцать лет заперта в тишине. Ей не нужно ничего никому доказывать, ей, наверное, просто незачем было напрягаться сверх того, что требовали врачи. А сейчас... посмотри. Мои дети, этот кот... они дают ей не импульсы тока, а эмоции. И мотив двигаться.
Я делаю шаг ближе к нему, желая донести свою мысль.
— Она реагирует на тактильность, неужели ты не видишь? На живое, непредсказуемое тепло, которое не требует от неё выполнения медицинских команд. Она оживает когда рядом есть жизнь, а не только сухие упражнения!
Я опасливо умолкаю, боясь, что перегнула палку, указывая ему, как лечить собственную мать. Но Батянин не злится. Он долго смотрит на меня своими глубокими черными глазами, а затем переводит взгляд на Елену Сергеевну. Задумчиво просчитывает мои слова, как новую вводную в сложном уравнении.
— Ты очень внимательная, Лиза, — наконец произносит он, и в его голосе вибрирует глубокое, скрытое удовлетворение, от которого
