тоже считал частью решения.
Когда я вернулась к выходу, Роман сразу поднял голову.
Он стоял рядом с Климовым, но слушал явно плохо. Климов что-то говорил о сроках, рекомендациях, протоколе встречи и осторожной коммуникации, но взгляд Романа был на мне.
Ася сидела на скамье, держа папку с рисунком. Марк стоял возле неё и делал вид, что изучает стену. Увидев меня, он сразу понял: что-то случилось.
Эти дети вообще были слишком точными приборами для измерения взрослой боли.
— Всё нормально? — спросил Роман.
Я улыбнулась.
Не слишком удачно.
— Нормально — слово для людей, которые не были сегодня на семейном слушании.
Ася подбежала ко мне.
— Алиса тебя обидела?
Вот прямо.
Без коридора.
Без подготовки.
Я присела перед ней.
— Мы поговорили.
— Неприятно?
— Немного.
— Ты не уйдёшь из-за неё?
Марк повернул голову.
Роман замер.
Климов, умный человек, сделал вид, что срочно ищет что-то в телефоне.
— Я не принимаю решений из-за неприятных разговоров в коридоре, — сказала я.
Марк тихо заметил:
— Взрослый ответ.
— Да, но с заплаткой честности.
— Где заплатка?
— Мне нужно подумать.
Марк кивнул.
— Уже лучше.
Ася протянула мне руку.
— Дома подумаешь?
Вот оно снова.
Дома.
Я взяла её ладонь.
— Сегодня — да.
Роман ничего не сказал.
И это было почти хуже, чем если бы сказал. Я чувствовала его рядом, как чувствуют погоду перед грозой. Он хотел спросить, что сказала Алиса. Хотел узнать, задела ли она меня. Хотел подойти ближе, но дети были рядом, и он снова учился не забирать пространство.
Мы ехали обратно молча.
Ася уснула, прижимая к себе папку с рисунком. Марк сидел у окна и почти всю дорогу смотрел на отражение Романа в стекле. Роман не трогал телефон. Даже когда тот вибрировал.
Исторический момент, конечно.
Но у меня не было сил записывать.
Дома нас встретила Инга Павловна.
Она открыла дверь сама, хотя для этого были люди. В этом доме строгая управляющая давно превратилась в человека, который встречает не потому, что положено, а потому что не может иначе.
— Как прошло? — спросила она.
— Семён был допущен почти официально, — сказала я. — Это главное.
— Понимаю.
Марк прошёл мимо.
— Не понимаете.
Инга Павловна не обиделась.
— Тогда чай.
— Это уже ближе, — сказал Марк.
Ася проснулась на руках у Романа уже в холле. Он подхватил её из машины сам, и она не протестовала. Только сонно пробормотала:
— Мой рисунок вернули?
— Да, — сказал Роман. — Я держу.
— Не потеряй. Там все.
Он остановился на секунду.
— Не потеряю.
Я отвернулась.
Потому что после Алисиных слов любая нежность стала опасной. Раньше я смотрела на такие моменты и думала: вот он, Роман, который учится быть отцом. Теперь рядом с этой мыслью появилась другая: а я кто в этой сцене? Свидетель? Помощница? Причина? Клей? Удобная женщина, через которую он наконец стал лучше?
От таких вопросов хочется либо пить чай, либо бежать.
Чай оказался ближе.
Вечером дом немного ожил.
Дети ели на кухне, Инга Павловна спорила с Асей о том, можно ли хранить рисунок комиссии на холодильнике, Марк заявил, что если рисунок участвовал в официальной встрече, он имеет право на “почётное место”. Роман сказал, что место выберет Ася. Инга Павловна посмотрела на него так, будто он только что распахнул двери хаосу. Ася выбрала холодильник.
Разумеется.
Рисунок прикрепили магнитом рядом с правилами почти нормального дома.
Алиса у калитки.
Я внутри.
И от этого стало не легче, а тяжелее.
Когда дети ушли наверх, Роман нашёл меня на кухне.
Я стояла у окна, держала зелёную кружку и смотрела в сад, где темнела скамейка для важных разговоров, которые взрослые всё равно портят.
— Что сказала Алиса? — спросил он.
Без вступлений.
Без “можно поговорить”.
Роман Ветров всё ещё иногда заходил в больное место как человек, который уверен, что дверь должна открыться, если он пришёл по делу.
Я не повернулась.
— Правду.
Он молчал.
— Или часть правды, — добавила я. — Самую удобную для удара.
— О чём?
— О вас. Обо мне. О том, что я удобная женщина, через которую вы снова пытаетесь себя спасти.
Тишина.
Я слышала, как в коридоре где-то наверху Ася что-то сказала Марку. Тот буркнул ответ. Дом жил. И это делало разговор ещё острее: мы говорили не в пустоте, а внутри того самого живого дома, который мог оказаться построенным на слишком хрупком основании.
— Вы так думаете? — спросил Роман.
Я повернулась.
Он стоял у входа на кухню. Без пиджака, но всё ещё в рубашке после слушания. Уставший. Сдержанный. Слишком внимательный.
— Я не хочу так думать.
— Это не ответ.
— А у меня сегодня нет красивых ответов.
— Мне не нужны красивые.
— Правда? А почему тогда завтра у нас официальный ужин?
Он слегка нахмурился.
— Вы о чём?
Я поставила кружку на стол.
— Климов сказал в машине. “После предварительно благоприятного хода комиссии необходимо закрепить позицию перед советом и ключевыми людьми семьи”. Лидия прислала мне сообщение с формулировкой “небольшой закрытый ужин без публичности”. Ужин. После дня, где дети просили взрослых перестать тянуть их сердца. Ужин, где, я так понимаю, я должна сидеть рядом с вами как подтверждение стабильности.
— Я не утверждал формат.
— Но вы знали.
Он не ответил сразу.
Вот и всё.
— Знал, — сказала я.
— Да. Но я хотел обсудить с вами.
— Когда? После того как выберут цвет салфеток?
— Вера.
— Нет. Скажите честно. Что должно произойти на этом ужине?
Роман провёл рукой по лицу.
Он устал.
Я тоже.
Но усталость не отменяет правду.
— Климов и Лидия считают, что после сегодняшнего слушания нужно закрыть вопрос публичного статуса внутри ближайшего круга. Не для прессы. Для тех, кто будет влиять на решения совета и дальнейшие переговоры с представителями Алисы.
— Ближайший круг — это кто?
— Климов, Елена Аркадьевна, Лидия, двое членов совета, моя тётя, которая формально не участвует, но имеет влияние в семейных вопросах, и несколько людей, чья поддержка важна.
— Как уютно. Почти семейный ужин. Только с политическим смыслом вместо десерта.
— Это не должно было быть давлением.
— А чем?
— Возможностью показать, что мы не прячемся.
— Мы?
Он замолчал.
Я подошла к
