Между (не)придуманная история - Луна Рэй

сами собой. В прошлом году она плакала только из-за предстоящей разлуки с Хавьером, а сейчас — из-за всего, что происходило с Маттео, из-за Хавьера, из-за чувства вины, и из-за тяжести на сердце. Из-за невозможности прощания, из-за нелепости и странности ситуации, из-за того, что никто из них не был свободен, а сердце и разум переплетались в сложной сети чувств.

Алёна позволила себе ещё раз искренне обнять Хавьера, стараясь скрыть дрожь в голосе и сердце, и затем удалилась к стойке регистрации, где начиналась её дорога к одиночеству и мыслям. Она знала: впереди — время, которое нужно посвятить себе, разбору своих чувств, пониманию, что с кем произошло, и как с этим жить. Она дала себе зарок: во время отсутствия она разложит всё по полочкам, разберётся в своих чувствах и мыслях, и решит, как действовать дальше. Впервые за долгое время она почувствовала, что может взять на себя ответственность за свои эмоции и мысли, что наконец-то начнёт понимать, что произошло, и как с этим жить.

Глава 28

Алёна почти не спала всю дорогу. Полтора дня перелётов, пересадок, ожиданий в залах аэропортов с одинаковым холодным светом — и ни минуты настоящего сна. Она закрывала глаза, но вместо темноты перед ней снова и снова возникал Маттео: его взгляд, его растерянность, его неловкие слова, сказанные невпопад, его молчание, в котором было больше, чем в любых объяснениях. Мысли ходили по кругу, как будто кто-то внутри неё упрямо прокручивал одну и ту же плёнку, не давая нажать на стоп.

Она вспоминала их последнюю встречу, обрывающуюся на полуслове, и ловила себя на том, что не может понять — где именно всё пошло не так. Или, наоборот, зашло слишком далеко. Её разрывали вопросы, на которые пока не было ответов: что это было между ними — случайность, вспышка, ошибка или что-то настоящее, просто испугавшее их обоих? Она знала только одно — за это время разлуки она обязана всё расставить по местам. Не убегать, не прятаться, не заглушать, а честно разобраться: в себе, в нём, в том, что она чувствует и чего на самом деле хочет.

Когда самолёт наконец приземлился, Алёна почувствовала не облегчение, а странную, глухую усталость — будто её сердце прилетело чуть позже, где-то на другом рейсе. Она отказалась от встреч в аэропорту, взяла такси и поехала домой одна. За окном мелькали знакомые улицы, и это было почти сюрреалистично: жизнь здесь шла своим привычным ходом, как будто ничего в мире не надломилось, как будто у неё внутри не было этого тихого, ноющего узла.

И вот она дверь родительской квартиры открылась, и всё сразу изменилось. Мама первой шагнула к ней и крепко обняла, так, как умеют только матери — не задавая вопросов, не требуя объяснений, просто принимая целиком.

— Ну наконец-то… — тихо сказала она, прижимая Алёну к себе.

Папа обнял следом, чуть неловко, но тепло, положив руку ей на спину.

— Дома, — сказал он просто, и это слово вдруг стало весомым, настоящим.

Алёна почувствовала, как что-то внутри неё медленно отпускает. Несмотря на тоску, несмотря на тяжесть отъезда и незакрытые чувства, она искренне радовалась — этим объятиям, этим голосам, этому ощущению принадлежности. Это тоже было счастье. Настоящее. Живое.

Из комнаты вышел её кот — взрослый, важный, чуть ленивый, но узнавший её сразу. Он мяукнул и подошёл, требовательно потеревшись о ноги. Алёна наклонилась, подняла его на руки и прижала к груди, уткнувшись лицом в тёплую шерсть.

— Господи, как же я по тебе скучала… — прошептала она, и впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему.

Позже они сидели на кухне. Чай медленно остывал в кружках, разговор тек спокойно, без напряжения, без лишних подробностей. Кот устроился у неё на коленях, тяжёлый, тёплый, настоящий. Алёна слушала родителей, иногда отвечала, иногда просто кивала, и чувствовала, как тревога понемногу отступает. Не исчезает совсем — нет, но перестаёт давить.

В этот момент она ясно поняла: всё будет хорошо. Не сразу. Не просто. Но будет. И сейчас, здесь, на этой кухне, с горячим чаем, родными голосами и мягким весом кота на коленях, ей впервые за долгое время стало по-настоящему спокойно.

Первые дни после приезда прошли странно — сумбурно, неровно, будто время потеряло привычный ритм. Всё было не так, как в прошлый раз. Тогда возвращение домой было ясным, понятным: усталость, слёзы, тоска по Хавьеру, но при этом — ощущение правильности происходящего. Сейчас же Алёна словно жила в двух пространствах сразу.

Она почти не спала. Ночи были короткими, неглубокими, прерывистыми. Но, что удивительно, она не чувствовала себя измотанной. Напротив — внутри будто тлел какой-то тихий огонь. Маттео возникал фоном: не как навязчивая мысль, а как ощущение. Иногда ей казалось, что он зовёт её — не словами, не образами, а чем-то совсем тонким, почти телесным. Иногда — что он просто думает о ней. И в эти моменты она ловила себя на том, что останавливается посреди комнаты, замирает, прислушивается к себе.

Она и сама часто возвращалась к нему мыслями. Не специально. Это происходило само — между делами, в паузах, в тишине. Но при этом Алёна старалась жить: понимала, что впереди как минимум три месяца здесь, с родными, и она не собиралась превращать это время в ожидание или бегство.

И жизнь закрутилась. Она начала выходить из дома, встречаться с подругами. Первые встречи были шумными, радостными, почти оглушающими.

— Ты вообще настоящая?! — визжала Марина, обнимая её у входа в кафе.

— Я думала, ты уже не вернёшься! - вторила Настя, обнимая обеих сразу.

— Посмотри на неё, — смеялась Лена, разглядывая Алёну с ног до головы. — Ты другая. Ты точно другая.

Алёна смеялась вместе с ними, отвечала, шутила, рассказывала что-то нейтральное. Ей было искренне хорошо рядом с ними — легко, тепло, привычно. Но где-то внутри она чувствовала: это радость «поверх», а глубже всё равно идёт своя, отдельная работа.

Пару дней спустя она встретилась со своей любимой подружкой Настей, только они вдвоем — без компании, без лишнего шума. Небольшое кафе, приглушённый свет, чашки с кофе.

Они говорили о всяком — о работе, о знакомых, о мелочах. Алёна расслабилась, почти поверила, что всё нормально. И именно тогда Настя вдруг отставила чашку и внимательно посмотрела на неё.

— Так, — сказала она спокойно. — Признавайся.

— В чём? — Алёна вздрогнула