Ночь беззакония - Дилейни Фостер

Я знал лучше.

Я не был святым, но я и близко не был таким грешником, каким был ее отец, и мне надоело скрывать правду.

В последний раз, когда был с Татум, она сказала мне, что хочет, чтобы люди перестали обращаться с ней в детских перчатках. Она хотела сама решать, сколько она может вынести.

Я собирался дать ей все, что у меня было.

Ее плечи напряглись, когда она посмотрела на меня.

В воздухе между нами ощущалась пульсация, постоянное биение. Его вибрация усиливалась с каждым вдохом. Казалось, время остановилось на долгие секунды.

Тик.

Тик.

Тик.

Потом это случилось.

Она побежала.

В порыве резкого дыхания и шагов я погнался за ней.

Татум выскочила за угол и побежала по следующему коридору. Она перестала бежать, как только достигла вестибюля, но ее темп был все еще быстрым.

Я следовал за ней до самых вращающихся дверей, которые выходили на тротуар.

Она вежливо улыбнулась швейцару, выходя из здания, и поспешила на улицу, быстро смешавшись с толпой.

Ночной воздух был хрустящим и прохладным. Тяжелая толпа дневного транспорта поредела, но все еще текла оживленным потоком. Яркие огни освещали улицы города и горизонт Манхэттена.

Татум обхватила себя руками и поспешила к ближайшему пешеходному переходу.

Сигнал включился как раз в тот момент, когда она приблизилась, и она бросилась через улицу.

Мне не так повезло.

Я не сводил с нее взгляда, пока ждал, когда сигнал на переходе изменится на противоположный. Мой телефон зажужжал в кармане, и у меня было две догадки, кто это мог быть.

Я достал его и взглянул на экран.

— Это не заняло много времени, — сказала я, когда ответил.

— Тебе нужно извиниться перед Хантингтоном за этот выпад, — сказал папа на другом конце провода.

На сигнале пешеходного перехода высветились яркие цифры, отсчитывающие время от десяти. У меня не было времени на его бредни.

— Извиняется ли лев перед антилопой?

Восемь.

Семь.

На заднем плане послышалось что-то похожее на звон льда о стенки стакана.

Пять.

— И кто из них твой драгоценный Татум? — спросил он. — Лев? Или антилопа? — В трубке послышался звук, близкий к хихиканью, за которым последовало журчание жидкости. Должно быть, он выпил. — Думаю, скоро мы это узнаем. — Он закончил разговор как раз в тот момент, когда счетчик упал на ноль.

У меня не было возможности ответить. Да мне и не нужно было. Его вопрос был риторическим. Он должен был дразнить меня — возможно, это была какая-то завуалированная угроза.

Она скрылась в здании.

Я протиснулся сквозь толпу.

Церковь.

Она вбежала в церковь — массивное готическое сооружение из бронзы и камня. Я почувствовал осуждение за то, что собирался сделать, еще до того, как вошел в тяжелую бронзовую дверь.

Это не имело значения. Я все равно попаду в ад.

В соборе было пусто, кроме Татум и еще двух человек. Видимо, большинство людей предпочитали молиться при свете дня. А может быть, церковь скоро закрывалась. Я не мог быть уверен, не проводил здесь много времени. Возможно, это должно измениться. Возможно, многое должно измениться.

Алтарь в конце центрального нефа величественно и гордо возвышался среди арок из белого мрамора, а отражения от витражей сверкали на деревянных скамьях. В конце прохода, с одной стороны от алтаря, стояла богато украшенная деревянная конструкция с дверью в центре двух арочных проемов. Проемы были занавешены тяжелыми пурпурными шторами.

Татум стояла рядом с этим сооружением, разглядывая резьбу на деревянной отделке. Я смотрел, как она проводит пальцем по одной из них. Она выглядела так, словно ее место здесь, среди ангелов, хотя мы оба знали, что она не одна из них.

Подойдя ближе, я заметил слезу, скатившуюся по ее щеке. Она выглядела такой уязвимой, когда плакала.

И, возможно, я был ебанутым, потому что мне стало интересно, как бы она выглядела на коленях, с моим членом в ее горле, трахающим ее рот до тех пор, пока ее глаза не закроются. Мне захотелось осквернить ее, прямо здесь, прямо сейчас, в этом священном месте.

Сколько молитв «Аве Мария» требовалось за эрекцию в церкви?

Я закрыл последние дюймы между нами, остановился, чтобы встать рядом с ней, и прошептал ей на ухо. — Ты ищешь убежище? — Провел передней частью пальца по ее залитой слезами щеке. — Или, может быть, кого-то, кто спасет тебя? — Я поднес палец ко рту и попробовал на вкус ее слезы. Я хотел забрать их все, пока в ней не останется ни капли печали.

— Я не нуждаюсь в спасении. — Ее голос был тихим, но твердым.

Может быть, не сейчас, но ты нуждалась. Я держал свои мысли при себе.

— Хорошо. Потому что нет спасения, когда твоя душа принадлежит дьяволу.

Она повернула голову. — Я никому не принадлежу. — Ее рот был так близко к моему, что я почти чувствовал вкус шампанского на ее дыхании.

Я изогнул бровь и провел языком по нижней губе. — Нет?

Ее глаза опустились к моему рту. — Нет.

— Неправильно. — Я отодвинул бархатную занавеску и прижал ее спиной к исповедальне. — Ты принадлежишь мне. — Провел подушечкой большого пальца по ее рту, размазывая красную помаду. — Это принадлежит мне. — Я отодвинул ногой маленький деревянный табурет, затем толкнул ее спиной к стене.

— Слезь с меня. — Она толкнула меня в грудь.

Я пытался напомнить себе, что мы находимся в месте благоговения, где мораль и добродетель так же важны, как и святые таинства.

Пытался напомнить себе, что пришел сюда, чтобы поговорить, объяснить, что только что произошло.

Я пытался усмирить зверя.

Зверь победил.

Моя рука двинулась по ключицам, затем внутрь платья и к ее груди. Я ущипнул ее за сосок через лифчик. — Это принадлежит мне.

Татум попыталась схватить меня за запястье, но я взял обе ее руки и прижал их над головой.

Я наклонился вперед, нависнув своим ртом над ее ртом. — Хочешь попробовать еще раз?

— Клянусь Богом, я буду кричать.

Я усмехнулся. — Хорошо.

Я хотел, чтобы она закричала.

Я хотел, чтобы она плакала.

Я хотел, чтобы она забыла дышать.

Ее слова говорили одно, а глаза — другое. Ее дыхание было неглубоким, а взгляд потемнел. Она раздвинула губы, и я