Спасибо, что развлекала моих друзей. Они бывают… ну, слишком, — сказал он, сунув руки в карманы.
— Если ты думаешь, что они сложные, тебе стоит провести вечер с Дрю и Фионой, — ответила я со смущённым смешком, потому что представлять всех четверых в одной комнате было похоже на приближающийся приступ паники.
Я остановилась перед лестницей, ведущей вниз на платформу, а он остался стоять рядом. Слишком близко. И в то же время слишком далеко.
Как будто мы оба ждали чего-то.
Я повернулась к нему и спросила, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо:
— Значит, Клементина, да? Сколько девушек с таким именем ты знаешь?
Его губы дрогнули в улыбке. Глаза были мягкими, серыми… Или, может быть, я бы нарисовала их иначе — размыто-зелёными, с вкраплениями жёлтого и синего, словно опаловые облака.
— Только одну, — ответил он тихо и достал руки из карманов.
Мои бабочки в животе превратились в голодных хищников.
— Значит, ей повезло.
— Она ещё и умная, и талантливая, и красивая, — продолжил он, загибая пальцы, перечисляя мои качества, и сделал шаг ближе.
Так близко, что я вдруг поняла: он намного красивее, чем я была готова признать. Тёмные густые брови аккуратно подстрижены, а веснушки на носу рассыпались, как созвездия. Взгляд был сдержанным — и мне до боли хотелось, чтобы он снова стал тем широко раскрытыми глазами мужчиной, каким был в квартире моей тёти.
Я подняла руки к его лицу, провела пальцами по линиям у губ, ощутила лёгкую щетину. Закрыла глаза. Почувствовала его дыхание рядом, его губы, зависшие в воздухе в миллиметре от моих. И вдруг поняла с паническим ужасом: я хочу, чтобы он меня поцеловал.
Я хочу этого больше, чем чего бы то ни было за очень, очень долгое время.
Быть рядом с ним — это как история, у которой я не знаю финала. Как то щекочущее ощущение в костях, которое я всегда испытывала, когда тётя улыбалась мне во весь рот, её глаза сверкали, и она звала меня в новое приключение.
Он был приключением.
И я вдруг поняла, что хочу отправиться в это путешествие.
Без тени сомнения — я этого хочу.
Я хочу его.
Но проходит секунда, потом ещё одна, и лёгкость в животе превращается в тяжёлый ком. Я открываю глаза в тот момент, когда он отстраняется. Вместо поцелуя он опускает губы к моему лбу.
— И она абсолютно недоступна, — заканчивает он шёпотом, голос его дрожит у самых моих волос.
Моё сердце сжимается в предательской боли.
Он отходит, на лице — выражение, словно от ожога.
— Всегда не вовремя, да, Лимон?
— Да, — выдыхаю я, потому что он прав, и мне до унижения стыдно, что это приходится осознавать именно так.
Я не могу на него смотреть.
— Мне… мне пора, — пробормотала я и сбежала вниз по ступенькам.
— Лимон! — позвал он, но я не остановилась, пока не проскочила через турникет и не оказалась на платформе.
Я чуть было не выкинула свою карьеру к чёрту. Ради чего? Ради мимолётного чувства, которое всё равно бы исчезло?
Потому что ничто не остаётся навсегда. Ничто не могло бы остаться. Но самое страшное было не в том, что я даже не задумывалась о последствиях. А в том, что мне было всё равно. Мне было плевать на карьеру. На то, что скажет Ронда. На семь лет сверхурочных, бессонных ночей и порезанных бумагой пальцев. Вот что пугало больше всего: осознание, что всё, ради чего я так долго работала, вдруг потеряло смысл в один миг.
Поезд подъехал к платформе, я вошла в вагон.
Я всё ещё ощущала его руки в своих, и у меня в животе всё сжималось от мысли, насколько он был близко. Запах его одеколона. Тепло его тела. То, как он себя остановил. Почти беззвучный выдох.
— Всегда не вовремя, да? — сказал он.
Да.
Похоже, так оно и есть.
30
Когда-то давно
Я вошла в свою квартиру, сбрасывая балетки у двери. Дождь барабанил по окнам, мягко, словно крошечные пальцы постукивали по стеклу. Две голубки жались друг к другу в гнезде на кондиционере, а я размышляла, стоит ли принять ледяной душ, чтобы смыть с себя весь этот вечер — и все эти надоедливые чувства, что продолжали гудеть в груди, — когда вдруг кто-то позвал:
— Лимон?
Я застыла. А потом, почти не веря своим ушам, откликнулась:
— Айван?
Спотыкаясь о свои же балетки, я поспешила на кухню. И вот он, сидит за столом, перед ним бутылка бурбона и стакан. Все еще в грязной белой футболке после работы и свободных черных брюках.
— Лимон! — с кривоватой улыбкой сказал он. — Эй, приятно тебя видеть. Что ты так поздно делаешь?
— Я… Я хотела тебя увидеть, — призналась я, так честно, что в груди сжалось от боли. Просто я не думала, что смогу. Этот мужчина с взлохмаченными рыжими волосами и светлыми глазами, с этой кривоватой, но такой теплой улыбкой.
И ты никогда меня не забудешь.
Я пересекла кухню, взяла его лицо в ладони, наблюдая, как его глаза расширяются от удивления — о, это прекрасное, широко распахнутое удивление — и поцеловала его. Грубо, жадно, желая навсегда запомнить его вкус, выгравировать его в сером веществе своего мозга. Я хотела этого весь вечер. Хотела запустить пальцы в его рыжие кудри, держаться за них крепко. Прижаться к нему так сильно, чтобы почувствовать его каждой клеточкой.
Он на вкус был, как бурбон, а его щетина царапала мою кожу.
— Почему такая голодная, Лимон? — спросил он, прерывая поцелуй, переводя дыхание. В его голосе звучала едва уловимая боль, будто он подозревал, что за этим стоит что-то еще. Будто не верил, что я действительно хочу быть здесь, целовать его.
— А ты разве нет? — спросила я.
И, кажется, этого ответа ему хватило. Потому что да, он был. Конечно, был. Я это знала. Как он смотрел на меня весь вечер, изучал, будто хотел запомнить меня до последней черты, будто думал, что больше никогда не увидит. Я знала этот взгляд. Так мама смотрела на отца. Так моя тетя смотрела на далекое воспоминание, что застряло у нее во рту, как кислый леденец.
Я слишком хорошо знала этот взгляд.
С того самого момента, как он поднял голову со стола, когда я вошла. С того самого момента, как позвал меня Лимон с этой надеждой и недоверием в голосе.
Он потянулся, запустил пальцы в мои волосы и притянул меня к
