на теле, и лишь легкий ветерок с реки давал возможность дышать, наполняя сухой, раскаленный воздух влагой с запахом тины и застойной воды. Готова была визжать от странного восторга, что поселился внутри.
Ещё утром я рыдала на плече у Люси, а сейчас готова была разлететься на куски от неконтролируемого счастья. И не было здесь этих беременных Дин-Зин-Лин, не было жгучей боли, что затаившимся угольком осела в сердце. Не было…. Был только Лёва, сбросивший сбрую из строгого дорогого костюма, и я. Его голубые драные джинсы, белая футболка и чуть вьющиеся, но упорно не поддающиеся волосы, послушно отзывались на каждое дуновение июльского ветерка. Все ветерки любят Лёвку. И я люблю. Уже люблю…
Это слово зазвенело на кончике языка приятной истомой. Наконец-то… Оно само вылетело, да так легко и искренне, без ЗАГСа, условий и ультиматумов. Без ненужной шелухи, как молитва, очищающая душу. Сказала самой себе так смело, уверенно, отбросив страх, что все опять пойдет по пи*де мешалкой. Боже, кого я обманываю… Пойдет? Ник, ты серьезно? Уже пошло…
Несмотря на свою решительность не вспоминать о гадине, вернее – о беременной гадине, я так или иначе возвращалась мыслями к ней. Точно гадина… Она своим ядом пропитала всё вокруг насквозь! Ну уж нет… Не пущу!
Сделала глубокий вдох, медленный выдох, а по щекам потекли слёзы. Хорошо… Как же хорошо! Воздух был наполнен ароматами, тянущимися из уличных кафе, бодрящим запахом кофе и сладким дымком кальянов. Здесь не было слышно звуков городского трафика, лишь голоса, смех и разнобойная музыка, льющаяся отовсюду. Дети сновали под ногами испуганными котятами, таскали за собой светящиеся диодами воздушные шары и жадно кусали сахарную вату на палке, она падала на грязный пыльный асфальт, а малыши оглядывались на уткнувшихся в свои смартфоны родителей и смело поднимали вредную вкусность, отбивая её у наглых городских голубей.
На нас никто не обращал внимания. Мы были частичкой толпы. Просто прогуливающейся парочкой, руки которой были сцеплены в тугой хват, а пальцы переплетены узлами плюща. Впивалась ногтями в сухую мужскую ладонь, но он лишь ободряюще подмигивал и улыбался. Зараза! Да так красиво, что коленки дрожать начинали.
Смотрела робко, даже подглядывала, словно опять вернулась в школу. Помню, как пряталась за спортинвентарем и следила за игрой в баскетбол местных звёзд… Лёва все такой же красивый, статный, и разница лишь в том, что теперь он МОЙ.
Хотелось кричать! Орать об этом каждой встречной, что так нагло лапала его взглядом, но вместо этого украдкой от всего мира прижимала к губам его руку, взамен получая звонкий поцелуй в макушку.
– Ты любил когда-нибудь?
– Никаааа… Слава богу! Ты, оказывается, баба обыкновенная, а не идеал. Хотя нет, всё же идеал, но ничего, я тебя подправлю. Правильно говорить: «Ты меня любишь?» – Лёва громко гоготал, не обращая внимания на возмущенные взгляды зевак, сидящих вокруг фонтана. Мелкая пыль брызг образовывала густое облако, в котором лучи абсолютно волшебного предзакатного солнца превращались в радугу, застывая над людьми нимбом святости. Не удержалась и высунула язык, как девчонка, тут же спрятавшись под крыло моего персонального здоровяка.
– Правильно, Левушка, это не заменять мой вопрос своим. А если уж совсем просто, то «у кого что болит, тот о том и говорит». Мудрость детства, между прочим, – я позволила себя втащить на высокий бетонный бордюр. Моё желтое платье взметалось вверх, оставляя всполохи, и я самой себе казалась жар-птицей. Красивой. Чувственной. Пока счастливой. Вот это «пока» родилось сегодня, когда, глядя в сочувствующие глаза Люси, я поняла, что у всего есть срок годности. Иногда бывает, что маркировка подтёрта, и вроде точную дату знаешь, но, сука, год то ли тридцать пятый, то ли двадцать пятый… И так и живёшь, не зная, сколько отмерено тебе. Зато дата есть, пятнадцатое августа.
Дура! Ну какое, к черту, пятнадцатое августа?
А может, ему просто всё рассказать? Что-то типа: «Любимый, а ты не догадался, что Дина беременна от тебя?» А вдруг не от него? А вообще, она беременна?
Нет уж… Пусть пока спит спокойно Лев Саныч, сама разберусь сначала.
– Ну? Признавайся! Любил?
– Любил, наверное, – он пожал плечами и забавно дёрнул кончиком носа, затем спрыгнул с ограждения, подхватил меня за талию и стал кружить, как в самых душещипательных романах. Эх, черт, красиво… Широкая желтая юбка в белый горох колыхалась в воздухе, переливалась в вечернем золотом солнце, закрывая нас от любопытных взглядов.
– И я, наверное. А как это – любить?
– Нашла, у кого спрашивать, Ник. Я ж колобок-румяный бок. От меня отец ушел, а потом и я покатался… И от мамы ушел, и от дедушки, и от бабушки… Я всегда уходил, чтобы не привязываться. Хер их, взрослых, знает, что они там задумали.
– И от меня уйдёшь?
– А ты меня съесть хочешь? – Лёва выпучил глаза, изображая сказочное удивление, а потом не выдержал и снова конём заржал.
– Нет, не съем, можешь расслабить своих колобков. Ну, сейчас-то ты сам взрослый.
– Ага. Взрослый, получается, а ответить про любовь не могу. А ты как думаешь, любить – это как?
– Ой, могу тебе рассказать, как я это представляю, – зажмурилась, прильнула к нему крепко-крепко. – Это когда все становится неважным. Вкус всё теряет, когда твоего человека рядом нет. Солнце жарит, улыбки бесят, кофе горький, а телефон разбить хочется. Вот это ты испытывал? – открыла один глаза и напоролась на удивление. Лёва таращился на меня, как на единорога, но потом вновь компенсировал все старой доброй ухмылкой.
– Не поверишь, я прям утром это испытал, – лицо его стало серьезным, задумчивым. – Правда, подумал, что это деменция: солнце бесило, офисные бобрики мои только и могли, что улыбаться, не зная, как объяснить, почему не сделали план в прошлом месяце, потом обжигался горьким кофе и пролил его на тот белый ковёр, который ты приперла в мой кабинет. И про телефон было, когда кое-кто упорно не отвечал на эсэмэски.
– Лёв, – я застыла на месте, ощущая, как каблуки медленно проваливаются в расплавленный от жары асфальт. – Ты в любви признаёшься, что ли?
– А это считается? – Лёва обнял меня, прижал к себе и зарылся носом в волосах, вдыхая часто-часто, словно насытиться пытался. – Это ведь твоё понимание любви.
– Так и говоришь ты это мне. Значит, считается.
– Просто убери ковер и отвечай мне, когда я, как влюблённый придурок, строчу эсэмэски.
– Я знаю, что такое любовь, по ощущениям из детства, – кое-как сглотнула комок, что в горле встал его нечаянным признанием. Хотелось добить его, как
