усиливается. Я ведь не то что за эту неделю, я и за последние десять лет о Тимуре почти не вспоминала. Он тоже был частью моего счастливого детства, но там и остался. Поэтому я молчу, не зная, что сказать в ответ, а потом повторяю своё обещание:
—Я постараюсь тебя вытащить.
— Вытащишь или нет, просто хочу, чтобы ты знала, что я тебе благодарен. — Произносит он так, словно возможность покинуть изолятор ему практически безразлична. — Но если я всё же окажусь на свободе, пообещай сходить со мной на свидание.
После его неожиданного признания отказывать неудобно, но я с напряжённой усмешкой перевожу тему:
— Давай сначала с первым обещанием разберёмся, ладно?
— Разберёмся, — легко соглашается Тимур. —Я даже тебе помогу немного.
Это заявление заставляет насторожиться. Зная Шестакова, своей помощью, он может легко усугубить собственное положение так, что потом ни один, даже самый гениальный адвокат не сумеет помочь.
— Как?
— Не скажу, — заявляет он. —Это будет сюрприз.
— Тим! Давай обойдёмся без сюрпризов! — Я отпиваю из стакана и с громким стуком поставив его на стол, возмущённо продолжаю: — Мы же договаривались согласовывать действия!
Собеседника моё негодование только веселит.
— Не волнуйся, всё будет безопасно и в рамках закона. — Он смеётся, и, поняв, что сейчас я примусь пытать его и переубеждать, торопливо добавляет: — Не стану больше отнимать твоё время в выходной. Увидимся в среду.
— Подожди! — Я вскакиваю со стула, словно это не даст Тиму отключиться.
Нужно ведь спросить у него про засекреченного свидетеля. С учётом подсказки, случайно полученной от Князева, у меня появилось несколько идей. Но в трубке уже звучат короткие гудки. Перезванивать в изолятор не принято — это легко выдаст наличие у собеседника телефона, а за такое Шестаков точно спасибо не скажет.
Ощущение от разговора с ним настолько двоякое, что я снова опускаюсь на стул и какое-то время продолжаю пить, пока в стакане не остаётся лишь мокрая лимонная долька — такая же выжатая и апатичная, как я сейчас.
Тим ведь раньше никогда таким не был. Извиняться, благодарить и просить — не в его правилах. Тогда что это сейчас было? Куда делось его надменное высокомерие? Или он так изменился за десять лет?
Стоило Шестакову напомнить о прошлом, как оно снова яркими картинками вспыхивает перед глазами. Только на этот раз — воспоминания связаны с Тимуром. Разные. От доверительных разговоров, совместных шалостей и тайн, до синяков и перелома. Победив в реванше в последний учебный день, я легко оставила Тима в прошлом и, увлёкшись собственными переживаниями, не скучала, просто старалась держаться подальше. Но неужели скучалон? Или это просто очередной ход?
Решив, что думать об этом лучше на сытую голову, решаю позавтракать. В конце концов, правило «если не знаешь, что делать — поешь» ещё никогда и никого не подводило. Йогурт, соль, сахар, яйца, соду и муку я смешиваю в глубокой тарелке и понимаю: у меня в голове всё перемешано точно так же — работа, Тим, несостоявшаяся свадьба, Невзоров, обидное слово на капоте, Князев, его невеста, Ксенька с Крапивиным, папа со своими обидами и запоздалым воспитанием, Семёнов и кот. Что получится из этих противоречивых ингредиентов — не знаю. Но из тех, что в тарелке получаются оладьи. Пышные, золотистые и горячие, исходящие белым паром. Выкладываю их остывать на блюдо и, достав из холодильника банку черничного джема, иду звать Савку.
— Завтракать будешь? — интересуюсь я, заглянув в детскую.
— Угу.
Сын собирает что-то из конструктора. Он ещё не умывался и не переодел любимую пижаму с тыквами, пауками и чёрными котами в хэллоуинских шляпах. Без объяснений поняв, что я занята, он увлечённо перебирает разноцветные блоки, превращая их в кривоватую, но высокую башню.
У меня максимально удобный ребёнок. Будь Савка таким как дети Шумиловых, играющие так, что соседи не раз вызывали наряды полиции, я бы чокнулась. Но даже с ним — таким спокойным и иногда не по годам рассудительным — я иногда понятия не имею, что делать.
Семёнов тоже не имеет — таскает сына на футбол и в тир, но тот смотрит на все развлечения, кажущиеся отцу весёлыми, с откровенно скучающим видом.
— Только зубы почисти сначала, — говорю я, прежде чем вернуться на кухню, потому что понятия не имею, что ещё сказать.
Савка — человек другого поколения и другого, абсолютно не понятного мне, склада ума. Говорят, ничего в жизни не происходит случайно, но мне до сих пор кажется, что ребёнок должен был достаться кому-то другому — более ответственному и подходящему для материнства. Я ведь даже во время беременности не ходила блаженно улыбаясь, не испытывала желания запить Фантой копчёную селёдку, не поглаживала любовно округлившийся живот. Просто родила и сбежала на работу, как только появилась возможность. Папа прав — я такая себе мать.У меня с котом взаимопонимания больше, чем с собственным сыном.
На кухне снова выполз из-за шкафчика огромный паук. За ночь он сплёл огромную сеть паутины от дверцы до края оконных штор. Но едва я собираюсь смахнуть веником это безобразие, из-за спины раздаётся мрачно-недовольное:
— Ма-а-ам! Ну я же просил не обижать Гошу!
— Я его и не обижаю! — Приходится спрятать покрытый тонкими нитями улик веник, но паук действительно цел и невредим — он заползает повыше на шкафчик, чтобы взирать оттуда укоризненно своими восемью глазами. — Просто объяснила ему, что паутину лучше плести в другом месте.
Арт смотрит со столешницы. Из-за торчащего обломка клыка выражение его морды очень явно напоминает ухмылку. Не удивлюсь, если он и правда злорадствует. Савка недоверчиво сопит, но за стол всё же садится.
— Он же маленький и не понимает ничего! — всё же не удерживается от нотаций сын.
Сейчас, когда он такой серьёзный — очень похож на своего дедушку. Уверена, успей я прихлопнуть Гошу веником, уже получила бы приговор за убийство.
— Это ты маленький и не понимаешь, что пауку в квартире не место, — ворчу я и неприязненно ёжусь — теперь весь день буду дёргаться от ощущения, что этот многолапый монстр бегает по спине или плечу.
Наливаю Савке какао и ставлю на стол. Сажусь напротив. Кот занимает место на третьем стуле, и мы приступаем к завтраку. Стула три, потому что когда-то в этой квартире жила счастливая семья из трёх человек: меня, мамы и отца. Я всё ещё
