Я воспринял это как «да».
Не спеша и боясь спугнуть, я стянул футболку вниз. Ткань поползла, обнажая изящные ключицы, острые, как крылья птицы. Затем округлость плеч, нежную впадинку у горла. И, наконец, грудь — высокую, тяжелую, с тугими сосками, которые уже затвердели в предвкушении.
Она прикрыла глаза, дыхание стало рваным, сбивчивым. Грудь вздымалась всё чаще, и я видел, как под тонкой кожей бьется сердце — бешено и испуганно.
Я прильнул губами к ключице, провел языком по косточке, вбирая солоноватый привкус ее кожи. По телу Василины пробежала крупная дрожь, и я проследовал за ней губами — ниже, к плечу, к ложбинке, где пульс бился так отчаянно, словно хотел вырваться наружу.
Она не останавливала. Лежала с закрытыми глазами, только пальцы до побелевших костяшек вцепились в подушку. Я знал — сейчас решается всё. Или она сломается окончательно, или возведет стены выше прежнего.
Я коснулся губами ее груди. Осторожно, едва дыша, обвел языком сосок — раз, другой. Он стал каменным под моими губами. Она выдохнула, почти простонала мое имя — тихо, сорвавшись, словно выдохнув его нечаянно, против воли.
— Аким...
Я поднял взгляд. Она смотрела сквозь ресницы с поволокой.
Я взял сосок в рот — глубже, сильнее, втягивая, посасывая, играя языком.
Свободной рукой накрыл вторую грудь, сжимая, поглаживая большим пальцем другой сосок. Она выгнулась, вцепившись свободной рукой в мои волосы — не отталкивая, притягивая ближе, заставляя брать больше.
— Не останавливайся... — выдохнула она, и это было первое слово, сказанное осознанно, без принуждения.
Я зарычал от удовольствия, вбирая в себя ее плоть. Мои губы путешествовали по груди — от соска к соску, оставляя влажные дорожки. Я покусывал нежную кожу, тут же зализывая места укусов языком, и она вздрагивала, сжимая бедра в инстинктивном желании.
Моя рука скользнула ниже — по плоскому животу, по выступающим косточкам таза. Я чувствовал, как напряглись мышцы под моими пальцами, как перекатываются тугие жгуты, сдерживая дрожь.
Я спустился губами к животу. Целовал каждую складочку, каждую впадинку, задержался у пупка, обвел его языком, проник внутрь — она вздрогнула всем телом, закусив губу до крови, чтобы сдержать стон. Я видел, как ходит ходуном ее грудь, как влажно блестят соски, как разметались по подушке золотистые волосы.
Футболка больше не мешала — я стянул ее совсем, отбросил в сторону. Она лежала передо мной обнаженная, и розово-золотой свет рассвета ложился на ее кожу, делая ее похожей на ожившую статую, созданную безумным скульптором, влюбленным в свое творение.
— Вкуснее тебя в жизни ничего не пробовал... — выдохнул я, не в силах найти слов, достойных ее.
Она молчала. Только смотрела.
Я развел ее бедра руками — медленно, бережно. Они поддались не сразу — мышцы сопротивлялись инстинктивно, но я чувствовал, как дрожит каждая клеточка, как пульсирует кровь в венах на внутренней стороне бедер.
Она была уже влажной. Я видел это — блеск между ног, легкое раскрытие, приглашение, которое тело не могло скрыть, даже когда разум кричал «нет».
— Расслабься, — прошептал я, касаясь дыханием самого сокровенного. — Хотя бы на эту минуту.
Судорожный вдох. Задержка дыхания. Чуть заметный кивок.
Я опустился.
Первый поцелуй туда был пробой — осторожным, изучающим. Я просто прижался губами к нежной плоти, вбирая жар, исходящий от нее. Она вздрогнула, бедра сжались, но я мягко удержал их, поглаживая внутреннюю поверхность бедра, успокаивая, приручая.
— Тихо... — шепнул я, не отрываясь. — Просто чувствуй.
Я провел языком — не спеша, снизу вверх, от входа до самого чувствительного бугорка. Она была соленой и сладкой одновременно, и этот вкус ударил в голову сильнее любого наркотика. Она выдохнула — и в этом выдохе не было боли, не было протеста. Было лишь удивление, смешанное с зарождающимся наслаждением.
Я повторил. Снова и снова. Широкими, ленивыми, дразнящими движениями я исследовал ее, пробовал на вкус, запоминал. Ее запах стал насыщеннее, гуще — в нем смешались терпкость возбуждения и что-то глубоко личное, сокровенное — тот самый аромат, что преследовал меня в кошмарах весь год разлуки.
Она задышала чаще, глубже. Ее руки, до этого безвольно лежавшие вдоль тела, поднялись, и я почувствовал, как ее пальцы зарылись в мои волосы. Не отталкивая. Притягивая ближе. Сжимая пряди, заставляя меня оставаться там, где я был.
Я улыбнулся, не прекращая ласки, углубил поцелуй — раскрыл ее губами шире, проникая языком внутрь, чувствуя, как тугие мышцы сжимаются в попытке удержать меня. Она была горячей, влажной, готовой. Я пил ее, как воду в пустыне, втягивая, лаская, пробуя на вкус каждый миллиметр.
Я сосредоточился на клиторе — обводил его языком, то нежно, почти невесомо, то настойчивее, с нарастающим давлением. Чувствовал, как набухает этот маленький бугорок под моими губами, как дергается в такт сердцебиению. Она вздрагивала, тихо постанывала, и эти звуки были для меня лучшей музыкой, наградой, о которой я не смел и мечтать.
— Аким... — снова выдохнула она, и в этом имени было всё — мольба, требование, обещание.
Я надавил сильнее, описывая языком восьмерки вокруг клитора, то касаясь его, то отступая, распаляя и сводя с ума. Одновременно я ввел в нее палец — медленно и аккуратно, чувствуя, как туго, как тесно. Василина невероятно узкая, и от этого желание становилось болезненным.
Она вскрикнула — глухо, сдавленно. Вцепилась в мои волосы так, что глаза потемнели от боли, смешанной с наслаждением. Я добавил второй палец, растягивая, подготавливая, не переставая работать языком.
— О боже... — выдохнула она, выгибаясь.
— Просто отпусти себя, — выдохнул я, не отрываясь от нее.
Я ускорил движения пальцами, входя глубже, наращивая темп. Язык не отставал — я лизал клитор быстрыми, ритмичными движениями, чувствуя, как нарастает напряжение, как дрожит каждая клеточка ее тела в преддверии взрыва.
Она уже не сдерживалась — стонала в голос, выгибалась навстречу, вцепившись одной рукой в мои волосы, другой — в простыню, комкая белоснежную ткань. Ее бедра двигались в такт моим движениям, насаживаясь на мои пальцы, ища разрядки.
— Еще... — хрипела она. — Еще, Аким, пожалуйста...
Я подчинился. Я ввел
