столько скрытого огня, что он подавляет в себе.
Я не выдерживаю и притягиваю его к себе.
— Я люблю тебя, — говорю я, уткнувшись в его грудь. — И хочу быть с тобой. Не на чуть-чуть. Не до окончания проблем. Навсегда.
Он целует меня так, как будто я его единственная жизнь. Как будто ему запрещали чувствовать годами, и сейчас он, наконец, позволяет себе всё.
Мы сливаемся в ночи не как люди, а как души. Горячо, без остатка. Без защиты. Только теплая кожа, горячее дыхание и сладкий шепот.
Он нежен и страстен. Я плачу не замечая. От любви. От страха. От счастья.
Он стирает с моих плеч все тени прошлого, а я позволяю себе впервые за долгое время просто… быть женщиной. Не бойцом. Не жертвой. Не пережившей.
Женщиной. Возлюбленной.
Мы засыпаем на рассвете. Его рука лежит у меня на животе, голова на моей груди. Я дышу им, как лекарством.
Но утро подло и беспощадно.
Я просыпаюсь от вибрации телефона. Сообщение.
«Ева. Это скорая. Ваша мама попала в аварию. Состояние тяжёлое. Перезвоните как можно скорее.»
Я сижу на кровати. Мгновенно проснувшаяся. Пальцы немеют. В груди проваливается всё. Земля, небо, я.
Сердце глухо стучит за ребрами. Я смотрю в одну точку. В голове мысли по маленьким кусочкам пытаются собраться воедино. Мозг судорожно ищет способы меня подбодрить. Только я лечу в бездну. На самое дно. Туда, где темно и сыро. Где снова оглушает звенящая пустота, больно бьет по нервам.
— Что случилось? — Герман поднимается на локтях, ещё сонный, но уже встревоженный.
Я с трудом перевожу на него свой взгляд. А там паника. И прорывается истерика.
— Мама… — говорю я глухо. — Авария.
Он сразу встаёт.
— Одевайся. Я с тобой. Поедем вместе.
И я снова чувствую он рядом. Я не одна.
Он будет рядом , даже если сейчас мир снова треснет пополам. И поймает, не отпустит, если я сорвусь снова вниз.
Но я не чувствую себя сильной. Я комок из боли и страха.
Я просто хочу, чтобы это утро оказалось сном. Чтобы это сообщение было ошибкой или злой шуткой.
Я хочу вернуться в ту ночь, где было только мы двое. Где были слова, от которых задыхалась душа.
Но сейчас только тревога. Только холод. Только неизвестность.
Выдержу ли я, новый удар?...
Глава 48
Мы с Германом вылетаем ближайшим рейсом.
Я даже не помню, как собираю вещи. Автоматически кидаю в сумку паспорт, телефон, толстовка, дорожный набор. Всё остальное неважно.
В голове пульсирует только одно: мама в больнице .
Слова врача по телефону звучали сухо, как выстрел:
«Состояние тяжёлое. Потеря крови. Внутренние повреждения»
Я сжимаю руку Германа в салоне самолёта так крепко, что у меня немеют пальцы. Он ничего не говорит, а просто держит в ответ, крепче, чем обычно. Он рядом. Это единственное, что не даёт мне окончательно развалиться на куски.
По прилёте мы мчимся в больницу. Слишком быстро. Слишком медленно.
Машина, улицы, навигатор, всё как в тумане. Я будто не здесь.
Я будто где-то внутри себя, где всё гудит, дрожит и вибрирует.
Больница пахнет лекарствами и дикой тревогой.
Я подхожу к стойке, называю имя матери. Медсестра кивает и уводит нас к врачу. Он молодой, уставший, с глубокими морщинами и синими кругами под глазами.
— Прогнозы… пока неутешительные, — говорит он, листая бумаги. — Сильный удар пришёлся на правую сторону. Трещина таза, внутреннее кровотечение. Мы стабилизировали давление, но... она на аппарате. Пока сама не дышит.
Я киваю на автомате, но всё это звучит как сквозь воду.
Трещина. Кровь. Аппарат.
Это всё о моей матери. Моей живой, сильной, гордой матери, которая никогда не позволяла себе слабость.
— Ещё один пострадавший, мужчина, её муж.
Я резко поднимаю глаза на врача.
— Муж?
— Да. По документам. Он в соседней палате. Лёгкие ушибы, ссадины. Ему повезло больше.
У меня внутри всё сжимается.
Мама скрывала от меня, что снова вышла замуж. Я знала, что после смерти отца она уехала, пыталась начать новую жизнь, но… муж?
Мы выходим в коридор, и я мельком вижу его.
Он сидит в кресле, скрюченный, с телефоном в руках. На лице пара ссадин, залепленных лейкопластырем. Видно, что он младше матери, дет на десять, как минимум. Взгляд странный. Суетливый. Неуютный.
Он тоже замечает меня. Наши глаза встречаются.
В его взгляде ни раскаяния, ни боли. Только оценивающая тревога.
Я отворачиваюсь. Не хочу знать. Не сейчас.
Позже, мне разрешают зайти к маме.
Когда я вхожу в палату, воздух как будто становится гуще, тяжелее. Я не могу сделать вдох, даже поверхностный, короткий.
Мама лежит в окружении трубок, шлангов, мониторов. Кожа бледная, почти прозрачная. На губах кислородная маска. Аппарат тихо шипит.
Я хватаюсь за спинку стула, чтобы не
