не спасение, это наказание.
И дело не в нагрузке, а в напряжении от недовольных взглядов.
Они не прямые, неагрессивные. Но я их чувствую, как ощущают кожей сквозняк. Вроде тихо, но всё от него внутри сжимается.
Кажется, все смотрят.
Кто-то исподтишка, кто-то в открытую.
В лицах читается одно и то же, подозрение, неудовольствие, вопросы, которые никто не задаёт вслух.
«Что она тут делает?»
«Из-за неё всё рушится…»
«Пока она не появилась, всё было спокойно».
Раньше здороваться со мной спешили. Теперь избегают смотреть в глаза, кивают равнодушно или вовсе молчат.
Я слышу приглушённые разговоры за спиной. Иногда улавливаю знакомые слова: «больница», «фирма», «Вадим», «папина дочка» …
И это больнее всего.
Потому что я действительно пришла как «папина дочка».
Но осталась, потому что хочу делать всё правильно, по совести.
Каждый день я прихожу раньше. Зарываюсь в документы, пишу письма, проверяю отчёты, сама связываюсь с клиентами. Стараюсь быть полезной.
Чёткой. Незаметной.
Я не поднимаю голову, когда мимо проходит кто-то из старой команды. Я не ввязываюсь в споры. Я глотаю всё -- от обидных намёков до молчаливого презрения.
Сжимаю плотнее губы, выпрямляю спину.
Я справляюсь. Как могу.
Но внутри растёт усталость. Она негромкая, неистеричная. Она похожа на тонкий лёд под ногами, когда ты идёшь и делаешь вид, что не слышишь хруст, но знаешь, что провалиться можешь в любой момент.
Иногда я закрываюсь в кабинете и просто сижу в тишине.
Без слов. Без сил.
Просто дышу.
И говорю себе:
Ты выстоишь. Ещё немного. Ты справишься.
После работы меня встречает Гера. Он не доверяет водителю, не оставляет меня одну. Он не говорит ничего лишнего. Просто стоит у машины, открывает переднюю дверь, забирает сумку. Я сажусь рядом и в первый раз за день расслабляю плечи.
В ресторане тихо. Мы почти не разговариваем. Я ковыряюсь в салате, он просто смотрит. Каждый в своих мыслях и проблемах, но то, что мы вдвоем, это ощущается. Он касается моих пальцев, легко, непринужденно. Будто делает вдох. А на выдохе ведет подушечкой большого пальца по венкам на запястье.
А потом домой. Уже не к себе. Я почти не бываю в своей квартире. Всё чаще остаюсь у него. Это происходит негласно. Он не говорил: «Останься». Я не спрашивала: «Можно?»
Просто в какой-то момент я перестала собирать сумку, и он не удивился.
Кажется, это и есть «мы».
Но иногда внутри меня шевелится старое:
А кто мы?
Ты позвал меня — или просто не выгнал?
Это любовь — или просто спасение?
Я ловлю себя на этих мыслях и злюсь.
Хочется просто быть в моменте. Не разбирать на части каждый кусочек жизни. Не ждать красивой сказки, не мечтать, что он вдруг скажет что-то весомое и окончательное.
Я здесь. Он рядом. И, может, этого достаточно.
Вечером, у него дома, я сижу на диване. Рядом лежит журнал, к которому я так и не притронулась. В голове слишком много мыслей, и абстрагироваться от них за чтением бесполезных новостей не получилось.
Герман подходит и присаживается на корточки напротив меня.
-- Устала? – тихо, почти шёпотом, спрашивает он.
Я киваю. И как всегда, он все понимает.
Его ладони на моих коленях, медленно скользят вверх к бедрам.
А потом без слов, без суеты, осторожно, как будто я хрупкая ваза, поднимает меня с дивана. Буквально на минуту мы с ним смотрит друг другу в глаза. А дальше он опускается на диван и сажает меня к себе на колени.
Я прильнула к нему всем телом, уткнулась в его шею. Он пахнет теплом, силой, и чем-то сладким, родным.
И я вдруг понимаю: я дома. Здесь. С ним.
Он медленно гладит мою спину, не соблазняя, не требуя. Просто прикасаясь, как будто собирает меня обратно по кусочкам. Я чувствую, как моё тело оттаивает. Оно предаёт меня, становится мягче, податливее.
Никаких слов. Только руки. Только дыхание. Только его ладонь, скользящая по моей спине, лёгкая как перышко.
Мое дыхание становится глубже. Внутри распускается то, что я давно боялась чувствовать, доверие. Без защиты. Без страховки. Полное, настоящее.
— Ты знаешь… — шепчу я. — Когда ты так держишь меня, мне кажется, что я снова дышу.
Он прижимает меня крепче. Его губы касаются моего виска, потом щеки. Медленно, бережно, как будто целует не кожу, а слёзы, которые я не позволила себе выплакать.
— Я всегда рядом, Ева. Всегда. — голос его низкий, чуть хрипловатый. И в этом «всегда» — такая сила, что я сжимаюсь от боли. От радости. От нежности. От миллиона чувств, что нахлынули на меня разом.
Мои пальцы вжимаются в его рубашку. Я больше
