мира?
— Всё, что я делаю, я делаю, чтобы заработать то, что по праву принадлежит мне, — он протягивает руку и шепчет: — Но важнее то, что я делаю это, чтобы восстановить свою семью.
Я отстраняюсь. Куросаки разражается смехом:
— Даже сейчас, после всего, что я сделал для тебя, ты всё еще смотришь на меня как на монстра.
— Ты преступник.
— Я твой отец.
— Ты донор спермы, — рычу я.
Вижу, как его рука летит ко мне. Остаюсь на месте, ожидая жжения от удара. Но он не приходит. Рука Куросаки замирает в дюйме от моей щеки. Его грудь тяжело вздымается, он медленно опускает руку, глядя на мертвое дерево.
— Она не хотела бы, чтобы мы дрались. Не здесь, перед ней.
Дыхание вырывается из груди быстрее, хаос бурлит внутри. Этот человек больше чтит мертвых, чем живых. Я иду в наступление, видя трещину в его броне:
— Моя мать была доброй?
— У неё было доброе сердце.
Я использую нож, который он мне дал, и вонзаю его:
— Ты торговал студентами-стипендиатами с политиками. Была бы она довольна этим?
Его спина напрягается. По крайней мере, у него есть хоть капля стыда, особенно когда дело касается моей матери.
Она была его совестью.
— Твоя мать верила в мое видение.
— В какое видение, приносящее в жертву невинных?
— Невинных? Они были приманкой из-за собственной жадности.
— Они были беззащитны, а ты эксплуатировал их.
— Лидеры должны принимать трудные решения. Когда наступит тот момент — а он наступит — ты поймешь меня.
Его взгляд снова блуждает к дереву.
— Этот день никогда не настанет. Мы с тобой не одно и то же.
— Ты думаешь, доброта спасет тебя? Сердце, которое болит за всех, не защищает никого, — он делает паузу и долго смотрит на меня. — Ты такой блестящий и такой наивный.
— Мы все монстры. Все, — Куросаки тычет в меня пальцем. — Даже ты, считающий себя морально выше. У тебя есть всё! Всё! Мир у твоих ног, но в твоих глазах нет радости. Ты искал смысл, искал цель. И прятал это. Ты используешь братьев как броню. Прячешься за непристойностью и унижением, чтобы заглушить крики собственного потраченного впустую потенциала.
Его рот сжимается, глаза пробегают по мне:
— Нравится тебе или нет, ты мой сын. Глубоко внутри что-то призывает тебя к величию. К действию. Жизнь, которую ты выстроил из поверхностного обожания и комфорта — этого тебе недостаточно. Ты жаждешь большего. Ты жаждешь чувствовать себя живым.
Я качаю головой, отвергая его слова всем существом. Но крошечный голос в самых темных глубинах моего разума шепчет, что он прав. Моя жизнь как сына Джарода Кросса дала мне всё и ничего одновременно. Может, это тот путь, по которому я должен пройти, чтобы наконец почувствовать себя живым?
Следовать за Куросаки значит убивать и калечить людей. Это то самое возбуждение, которое мне нужно?
Глаза Куросаки фиксируются на чем-то вдалеке. Это один из его лейтенантов.
— Готово? — спрашивает Куросаки.
Мужчина отвечает по-японски. Обычно я не понимаю ни слова, но сразу узнаю слово «Кросс».
— Что он сказал? — требую я. — О каком Кроссе он говорит? — Мои ноги движутся сами собой, и через секунду я оказываюсь перед Куросаки. — Если ты тронул хоть одного из моих братьев…
Куросаки поднимает руку. Сначала я в замешательстве, пока не вижу, как его «теневая охрана» отступает. Взгляд мечется по сторонам. Откуда взялась служба безопасности? Он держал столько людей в секрете?
— Ты боишься меня, — смотрю я в его морщинистое лицо, осознавая, что возвышаюсь над ним. Точнее, он начинает горбиться от старости. Он боролся за эту власть, за это влияние, но в конце концов умрет и оставит всё это. Это бессмысленно.
— Забудь о них, — он указывает на дорожку. — Завтрак?
Вместо того чтобы следовать за ним, я звоню Датчу. Я уверен, что слышал слово «Кросс», когда тот говорил с Куросаки. Нужно убедиться, что мои братья в порядке.
Гудки идут и идут. Датч не отвечает.
Маслянистое чувство сжимает горло. Что, если Куросаки схватил его? Что, если моих братьев пытают? Что, если они уже мертвы?
Линия соединяется.
— Алло? — шепчет Датч.
— Где вы сейчас? — рычу я. — Зейн с тобой?
— Да. Отец прислал геометку рано утром, мы как раз собираемся встретиться с ним.
— Где?! — отчаянно спрашиваю я. — Что ты видишь?
— Какая-то беседка и, кажется, здания в японском стиле…?
Желудок скручивается в узел, желчь подступает к горлу. Я оборачиваюсь к Куросаки. Он указывает рукой, улыбка не сходит с его губ:
— Сюда.
Глава тридцать восьмая
ФИНН
Куросаки ведет меня в обеденный зал внутри поместья, и я врываюсь туда первым, сканируя каждый дюйм пространства. Огромные окна. Деревянный стол. Шкаф для посуды.
Ни Датча, ни Зейна.
Я лихорадочно вожу головой из стороны в сторону, отчаянно пытаясь найти братьев. Проверяю, нет ли смежных комнат, но дверей нет. Комната пуста, если не считать нас двоих.
Снова звоню Датчу. Не отвечает.
Звоню Зейну. Тоже ничего.
— Где они? — спрашиваю я угрожающе спокойным тоном.
Куросаки садится за длинный деревянный стол. Его ножки едва выдерживают вес устроенного здесь пира. Пончики, вафли, блины, горы яичницы-болтуньи, бекон, сосиски и другая выпечка.
Я ударяю кулаком по столу. Столовое серебро дребезжит, но Куросаки даже не моргает.
— Если ты хоть пальцем тронешь моих людей, если упадет хоть один волос с их головы — наша сделка расторгнута. Я сожгу это место дотла и заберу тебя с собой в могилу.
На его губах играет всё та же насмешливая полуулыбка.
— Еда остывает.
— Где, черт возьми, они?!
Куросаки указывает на стул в торце стола:
— Я приготовил западный пир, полагая, что твой вкус к нему привычнее.
Моя грудь то раздувается, то опадает с каждым мучительным вдохом.
— Садись, — повторяет Куросаки, и в его голосе звучат стальные нотки.
Меньше всего на свете я хочу есть. Желудок завязан в узлы, и всё это
