растерзание волкам, не задумываясь о ее душевном состоянии, ожидая, что она смирится с их ядовитыми пересудами.
Что это за хрень?
Это что, по его мнению, любовь?
Да пошел он.
Он не имеет ни малейшего понятия о любви. Если бы было иначе, если бы он хоть немного заботился о маме – мы бы жили в Нью-Йорке, где она чувствовала себя в безопасности. Это был наш дом, а он отнял его у нас ради своих социальных и финансовых амбиций.
И теперь кто-то снова пытается отнять у меня дом.
Если я считаю себя мстительной силой, с которой стоит считаться, то Общество меня превзошло.
Я трясу головой, не желая углубляться в эти мысли, и спешу к своему грузовику. Сейчас я могу справиться только с одним пиздецом за раз. К счастью, двадцатиминутная поездка немного охлаждает мой пыл, а музыка по радио помогает отвлечься.
Разумеется, когда я, наконец, оказываюсь в поместье Прайсов, привычная злоба, живущая во мне, снова поднимается.
Я сам виноват. Я мог уехать сразу после школы, приняв предложение Нью-Йорского Университета. Но остался. Остался, потому что, как бы ни хотел сбежать, желание защищать маму сильнее. Она единственный человек на этой земле, которого я люблю больше себя. И даже несмотря на то, что я худший сын в истории человечества, она все равно смотрит на меня так, будто я лучшее, что с ней случалось. Никакие бриллианты, роскошные дома или дорогие путешествия, которыми Дик осыпает ее, не сравнятся с тем, что дал ей какой-то падонок, лишивший ее невинности.
Для нее я всегда буду благословением.
Для Дика – проклятием.
И, как ни странно, в этом я с ним согласен.
Я вхожу в дом и, проходя мимо гостиной, мгновенно чувствую себя дерьмом. Мама свернулась калачиком на диване, с книгой на коленях, при свете настольной лампы.
Черт.
Она не могла заснуть, и это целиком моя вина.
В последнее время она упрямо дожидается меня, если я не отвечаю на ее сообщения. Будто чувствует, что со мной творится что-то неладное, и боится, что однажды я просто не вернусь домой. Я никогда не расскажу ей правду о том, что случилось прошлой весной, но ее интуиция в отношении меня настолько сильна, что ей даже не нужны слова – она просто знает, когда что-то не так.
Честно говоря, именно поэтому я в последнее время и держусь с ней так холодно. Если буду сохранять дистанцию, может, она решит, что я просто веду себя как законченный мудак – просто так, из принципа. Пусть уж лучше думает, что я мудак, чем узнает, что я убийца. Из двух зол я выбираю меньшее.
Я беру шерстяной плед у ее ног и накрываю ее. Наклоняюсь, целую в лоб – и на ее лице тут же появляется легкая улыбка. Даже во сне она будто знает, что я дома, что я в безопасности. А ведь это все, чего она хочет – чтобы я был в безопасности. Меня убивает мысль, что я заставляю ее волноваться, но если бы она узнала, во что мы с парнями влипли, это свело бы ее в могилу. Этого я допустить не могу.
Я направляюсь на кухню – перекусить в три часа ночи, разогрев ее домашние ньокки. Да, теперь у нас есть повара и горничные, но иногда мама все равно берет на себя обязанности домохозяйки – просто чтобы почувствовать себя прежней. Не избалованной королевой, за которую ее держит Дик. Аромат свежего базилика и томатного соуса словно возвращает меня в те времена, когда все было проще. Я набрасываюсь на еду, запивая ее ледяной водой, поскольку на той греческой вечеринке выпил достаточно алкоголя, чтобы мне хватило на несколько дней.
Я беру бутылку с собой в комнату, но замираю в холле.
Дик бережно подхватывает маму на руки и несет ее наверх, в спальню. На нем по-прежнему белая рубашка, черный галстук и брюки – его обычный "рабочий" вид. Видимо, этот засранец засиделся в своем кабинете допоздна, пока я тусил.
Даже на таком расстоянии я слышу, как он шепчет ей на ухо что-то нежное, и она крепче прижимается к его груди, пряча от меня свою милую улыбку. Его темно-карие глаза, еще секунду назад мягкие от нежности, леденеют, когда он замечает мое присутствие.
— Мог бы и позвонить, – бросает он, и на его губах застывает привычная гримаса недовольства.
Ненавижу, что он прав. Я мог бы. Но не стал. Его верхняя губа нервно дергается, когда он видит мое бесстрастное выражение лица.
— Ты ее не заслуживаешь, – рычит он.
— Как и ты, – парирую, не моргнув и глазом.
— Разница между нами в том, что я знаю, что не заслуживаю, – бросает он в ответ и резко отворачивается, поднимаясь по лестнице. Ему больше не интересно, что я могу сказать.
Самое мерзкое то, что это, наверное, единственное, что объединяет нас с отчимом.
Мы оба ее не заслуживаем.
Ей не следовало выходить за него замуж.
А мне вообще не следовало рождаться.
Глава 2
Истон
— Доброе утро, соня, – напевает мама с сияющей улыбкой, когда я вхожу в столовую.
— Доброе, – бормочу я, зевая.
Я подхожу к ней, касаюсь губами ее лба, затем отодвигаю стул и наливаю в кружку густой черный кофе, надеюсь, что он прогонит остатки сна и поможет собраться перед учебой.
— А Ричарду не пожелаешь доброго утра? – она вопросительно приподнимает брови в сторону мужа.
Я бросаю взгляд на отчима, восседающего во главе стола. В безупречном темно-синем костюме он продолжает отвечать на электронные письма в телефоне, совмещая работу с завтраком.
— Доброе, Дик, – усмехаюсь я, зная, как он ненавидит это прозвище.
Он закатывает глаза и бурчит что-то в ответ, даже не отрываясь от экрана.
Я откидываюсь на спинку стула, неторопливо потягивая кофе,
