себя – милость, и мы оба это знаем.
А потом случилось это.
С прошлой весны мне стало сложнее сдерживать свою жажду. Мне хотелось почесать там, где зудело, – там, где была Скарлетт. Но я держался, не поддаваясь грязному желанию вытащить ее из темного угла и затащить в мою бездну.
Страдание любит компанию, и я жаждал ее.
А затем Общество нарушило мой хрупкий контроль, напомнив, что наши жизни больше нам не принадлежат. Игра началась в ту минуту, когда мы превратились в их пешки. Они подтолкнули меня к краю моей выдержки, и теперь достаточно легкого порыва ветра, чтобы я сорвался.
Тот самый порыв ветра пронесся сквозь меня в тот день, когда Скарлетт решила заявить о себе. Даже если только чтобы отчитать меня. Как человек, умирающий от жажды, я жадно глотал ее раздражение – до последней капли. Признаю, это было не очень красиво с моей стороны. Я вел себя как последний придурок. Но она и не ожидала другого. Скарлетт никогда не видела моей хорошей стороны. И, вероятно, никогда не увидит. Не знаю, существует ли она вообще. Я убеждал себя, что того короткого общения в аудитории хватит, чтобы утолить жажду моей иссохшей души. Но ошибся. Я должен был слушать тот голос в своей голове, который шептал держать ее подальше от себя любой ценой. Потому что если не буду – она проберется в мое черное сердце, обнажит его и заставит чувствовать то, чего я не хочу. То, чего я не заслуживаю.
Такие чистые эмоции созданы для хороших парней вроде Финна или Линка.
А не для тех, кого создал дьявол.
Не для таких, как я.
Я отвожу взгляд от Скарлетт и осматриваю аудиторию, пока не нахожу Финна на нашем привычном месте. Поднимаюсь по ступенькам, уже готовый сесть рядом с ним, как вдруг движение знакомого хвостика приковывает мое внимание. Я почти прохожу мимо ряда, где сидит Скарлетт, когда ее карандаш падает на пол. Она наклоняется, чтобы поднять его. Черт возьми, я должен пройти мимо. Но вместо этого, мать твою, замираю. Затаив дыхание, я жду, просто чтобы еще раз мельком увидеть ее лицо. И к моему раздражению, когда она выпрямляется, ее темно-карие, как корица, глаза, скрытые за толстыми стеклами очков, встречаются с моими. Я сжимаю кулаки, когда та быстро отводит взгляд, делая вид, что не заметила меня.
Иди дальше.
Сядь рядом с Финном, как и положено.
Не делай этого.
Не смей, черт возьми.
Я продолжаю ругать себя, идя в правильном направлении, но мои ноги явно имеют другое мнение.
Вместо того, чтобы сделать четыре шага к своему ряду, я опускаюсь на сиденье прямо рядом с ней. Она замирает, почувствовав, как мое колено намеренно касается ее. Уголок моего рта дергается, когда она начинает нервно стучать карандашом по тетради.
Она взвинчена.
Вот что я делаю со Скарлетт.
На всех остальных она никак не реагирует. Ее маска остается непроницаемой – бесстрастной, будто она вообще ничего не чувствует. Чистый холст, невосприимчивый к окружающему миру. Но когда к ней приближаюсь я, она вспыхивает всеми цветами радуги, не в силах сдержаться. Становится ходячей бомбой, готовой взорваться от малейшей провокации.
Мне нравится, что я так на нее влияю. Мне доставляет нездоровое удовлетворение осознание того, что только я могу вывести ее из себя. Что справедливо, потому что она тоже приводит меня не в лучшее состояние. Хотя она об этом и не догадывается. Если для меня Скарлетт – открытая книга, то я для нее – раздражающая головоломка, которую она не может разгадать.
Когда она нервно натягивает свои длинные рукава на ладони, меня будто окатывают ледяной водой, возвращая к реальности.
Дерьмо!
Я не должен играть со Скарлетт.
Она и так достаточно сломлена.
Я знаю это.
Я, черт возьми, знаю это!
Однако, когда месяц назад она посмела огрызнуться, между нами образовалась широкая щель, и я не смог удержаться, чтобы не проскользнуть в нее. Не знаю, что на нее нашло в тот день, чтобы впервые за все годы добровольно противостоять мне. Но что-то изменилось. Как будто она дала мне карт-бланш на преодоление невидимого барьера, который мы неосознанно воздвигли.
Она знает, насколько опасна эта игра в кошки-мышки.
Я слежу, а она прячется.
Так было с тех пор, как мне исполнилось тринадцати.
Хотя я никогда не играл с ней так, как мне хотелось. Я сознательно старался не переступать ту невидимую черту, что мы провели.
Но сейчас, наблюдая, как она ерзает на месте, тщательно прикрывая рукавами руки, я вспоминаю, зачем вообще были установлены эти правила. Она сломлена. Я опустошен. Не выйдет ничего хорошего, если смешать эти два состояния.
Я должен встать и оставить ее в покое. Каждая клеточка моего тела кричит, чтобы я ушел. Но вместо этого я глубже оседаю в кресле. В моем кармане вибрирует телефон, и я издаю раздраженный стон, зная, что это наверняка Финн, готовый испепелить меня, если я выкину какую-нибудь хрень. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы почувствовать его осуждающий взгляд, прожигающий мне спину.
Финн: Ты вообще понимаешь, что делаешь?
Я: Мне скучно.
Финн: Ненавижу, когда ты несешь подобную хрень.
Я: Тогда не задавай вопросы, на которые знаешь ответ.
Финн: Просто тащи свою задницу сюда.
Я: Моей заднице и тут хорошо.
Я: Но мне приятно, что ты уже по ней скучаешь.
Он шлет мне бесконечную вереницу эмодзи средних пальцев, и я не могу сдержать усмешку – его так легко вывести из себя.
Финн: Просто веди себя нормально, черт возьми.
Я: Я всегда нормальный.
Финн: Я серьезно, Ист.
Я: Теперь ты меня утомляешь.
Финн: Как угодно, придурок.
Финн: Не донимай девушку, или я вмешаюсь.
Я сжимаю губы и засовываю телефон в карман, завершая разговор. С тех пор,
