чувствую их взгляды на своей спине. Прожигающие, любопытные, презрительные. Те, кто раньше даже не удостаивал меня кивка, сейчас смотрят так, будто я — восьмое чудо света. Или чучело, которое принесли на экскурсию.
Дальше — открытое пространство перед кабинетом генерального. Здесь обычно никого не бывает, но сегодня здесь толпятся люди. Замы охраны, какой-то мужчина в дорогом костюме, который нервно теребит галстук.
Все они оборачиваются, когда мы появляемся.
Взгляды.
Десятки взглядов.
Кто-то смотрит на девочку с ужасом, кто-то с любопытством, кто-то уже тянется к телефону, чтобы доложить. Но большинство смотрит на меня. С недоумением, с брезгливостью, с вопросом: «А это что за нелепая девчонка здесь?».
Я чувствую себя экспонатом в музее. Или, точнее, дворняжкой, которая случайно забежала на выставку чемпионских пород.
Моя блузка порвана, на юбке — пыльные разводы, волосы растрепались, и где-то на щеке до сих пор, наверное, темнеет полоса от архивной грязи. Я выгляжу так, словно меня только что вытащили из-под завала.
Что, в общем-то, недалеко от истины.
Я хочу провалиться сквозь землю. Хочу, чтобы они перестали на меня смотреть. Хочу, чтобы эта девочка перестала дрожать, а сердце — биться так, будто я бежала марафон.
Но вместо этого я делаю шаг. Ещё один. Заставляю себя действовать и не думать. Иди к огромным резным дверям в конце коридора. К логову генерального директора.
Охранник, который сопровождал нас, подходит к селектору на стене. Его пальцы дрожат, когда он нажимает кнопку вызова.
— Максим Эдуардович... — голос у него севший, он прочищает горло. — Мы здесь... С девочкой.
Тишина. Такая густая, что слышно, как дышат люди, и моё предательское сердце выстукивает.
А затем динамик оживает, и низкий, хриплый голос, пропитанный яростью, которую сдерживают из последних сил, произносит:
— Заходите.
Двери передо мной распахиваются бесшумно, словно их толкнула невидимая сила.
Я делаю глубокий вдох. В груди больно отдает в ушибленные ребра. Девочка на моих руках вздрагивает и сильнее вжимается лицом мне в плечо.
— Всё хорошо, маленькая, — шепчу я, хотя сама в это не верю. — Всё хорошо.
И переступаю порог.
Кабинет огромный. Я даже не ожидала, что он может быть настолько большим. Панорамные окна от пола до потолка открывают вид на весь город — серое небо сливается с высотками, и кажется, что мы парим где-то в облаках. Темная мебель из массива, тяжелые шторы, идеальный порядок. Ничего лишнего. Только стекло, металл, кожа.
И опять та самая тишина.
Звенящая, вязкая, которую нарушает только мое собственное дыхание и тихие всхлипы девочки.
Я замечаю охранников. Двое мужчин в черном стоят у стены, застыв по стойке смирно. У одного из них на скуле дергается желвак, второй смотрит строго перед собой, но я вижу, как он побледнел. Их взгляды мечутся между мной и фигурой у окна.
Генеральный стоит спиной ко входу. Руки скрещены за спиной, плечи напряжены, будто под дорогим пиджаком — сжатые пружины. Свет из окон обрисовывает его силуэт: широкие плечи, узкие бедра, жесткая линия спины.
Он не оборачивается.
Я замираю на месте, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Воздух в кабинете тяжелый, пропитанный холодом и опасностью. Я чувствую его кожей, каждой клеточкой. Так пахнет перед грозой.
— Максим Эдуардович, — голос начальника охраны звучит неуверенно. — Мы доставили...
— Я сказал всем ждать в коридоре, — перебивает генеральный, не оборачиваясь. Голос тихий, ровный, но в нем столько стали, что воздух, кажется, начинает звенеть. — Вон.
Охранники вылетают пулями. Двери за ними закрываются с глухим, похоронным стуком.
Мы остаемся одни. Я, девочка и человек, который может уничтожить одним взглядом.
Я чувствую, как колени начинают дрожать. Сердце пропускает удар, потом еще один. Моя стратегия быть невидимкой только что потерпела самый грандиозный крах в моей жизни.
Генеральный медленно поворачивается.
Сначала я вижу профиль — жесткий, с острыми скулами и волевым подбородком. Затем он смотрит на меня, и время останавливается.
Его глаза. Серые, холодные, как зимнее небо. Тяжелые. Пронзительные. В них нет ничего человеческого — только расчет, сила и... что-то первобытно-опасное.
Он смотрит на меня.
Не на девочку, которая вцепилась в меня мертвой хваткой. Не на мой порванный ворот или растрепанные волосы. На меня. Смотрит так, будто видит впервые.
И я понимаю: так и есть.
За полтора года работы он ни разу меня не заметил. Для него я была пустым местом, фоном, деталью интерьера. Сейчас его взгляд скользит по моему лицу, опускается ниже, на блузку, на девочку, на мои руки, которые дрожат, но всё еще крепко держат малышку.
Его взгляд возвращается к моим глазам. И в этом взгляде — лед, сталь и вопрос, который он, кажется, задает сам себе: «А это еще кто?».
Я не могу дышать. Не могу пошевелиться. Я стою посреди его кабинета, грязная, растрепанная, с чужим ребенком на руках, и чувствую себя мышью, на которую смотрит удав.
Глава 6. Не отдам
Аня
В кабинете повисает такая плотная тишина, что мне кажется, будто я слышу, как пылинки скрипят на моей грязной блузке.
Генеральный директор «ГлобалМаксСтроя», человек, чье имя в этом здании произносят с заглавной буквы и дрожью в голосе, смотрит на меня так, будто я — ошибка в бухгалтерском отчете, которую сейчас нужно срочно исправить.
Мое сердце, только что колотившееся как бешеное, вдруг замирает, а дыхание перехватывает. Хочется сделать шаг назад. Или пять шагов. Или лучше сразу прыгнуть в окно — оно вон какое большое, панорамное. Но ноги стали ватными, а руки, наоборот, свело судорогой, и я просто сильнее прижимаю к себе девочку.
Малышка же чувствует мое напряжение и снова начинает скулить, зарываясь носом мне в шею.
Зарубин делает шаг. Один. Медленный. Небрежный. Он сокращает дистанцию с грацией хищника из семейства кошачьих. Подошвы его дорогих туфель бесшумно ступают по паркету, но мне кажется, что я слышу каждый шаг, потому что они отдаются прямо в моем позвоночнике.
Он останавливается примерно в двух метрах от нас. Достаточно близко, чтобы я могла разглядеть тонкую нить шрама на его брови и то, как чуть заметно пульсирует жилка на его шее.
Его взгляд скользит по мне — от растрепанных волос до сбившихся туфель, задерживается на порванном вороте блузки, на пыльных разводах на юбке. В этом взгляде нет ни капли интереса ко мне как к человеку. Только холодная оценка ситуации.
— Ваше имя? — голос низкий, грудной, без единой эмоции.
Я вздрагиваю, потому что не ожидала, что он заговорит первым. И уж точно не
